Крик замер в горле. Он упал на колени. Прямо под его ногами посреди клумбы с цинниями влажным блеском отсвечивало темное лицо. Багровые цветы были растоптаны, и рядом с лицом валялся белый сверток. Он протянул руку и коснулся его. Рамбир, его денщик, с простреленным горлом и грудью, лежал перед ним, согнув руки. Рядом с Рамбиром, уткнувшись лицом в ночную рубашку, валялся Робин, его сын, и весь затылок мальчика был покрыт черной запекшейся массой. Кровь все еще сочилась по светлым волосам и капала на землю. Должно быть, они схватили его за лодыжки, изо всех сил ударили о стену или дерево, и решили, что прикончили. Родни схватил его на руки и прижал к себе, покрывая поцелуями круглое личико и налившиеся лиловым веки. Мальчик быстро и неровно дышал. Сипаи все еще бродили по саду.
Один из них остановился у росшего на подъездной аллее баньяна и взглянул вверх. Он тут же радостно закричал, подзывая всех остальных. Они столпились под свисающими с дерева воздушными корнями, и первый сипай забрался на развилку и скрылся в ветвях. Листья затряслись, раздался женский крик, сквозь ветки пролетела Джоанна и боком рухнула на подъездную аллею. Родни крепче прижал к себе сына и медленно соскользнул за грань безумия. Он должен спасти ее, но его сын дышал у него на руках. Ему надо к ней. Но мышцы свела судорога, и он не мог заставить руки разжаться. Он медленно положил сына на цветы, поднялся на ноги и бросился вперед.
На первом же шаге на его голову откуда-то сбоку обрушился удар, и он, шатаясь, рухнул на землю. Он изо всех сил цеплялся за сознание, отчаянно боролся за то, чтобы встать, ноги его продолжали бежать, а глаза смотреть вперед. Удар обрушился снова. На него навалились чьи-то тяжелые тела. Пропахшая гарью и потом рука зажала ему рот. Он вцепился в нее, вгрызаясь в плоть до тех пор, пока под зубами не заскрипела кость.
Двое сипаев за лодыжки волокли Джоанну по газону. Ее волосы тянулись по траве, а вышитая ночная рубашка задралась, обнажая бедра. Она вскрикивала и стонала, а штыки вонзались ей в живот, грудь и лицо.
Он приподнялся на колени и прямо на коленях рванулся к ней. На голову обрушился третий удар, мир раздался вширь. Он все еще видел, как в сотне футов от него извивается под ними ее нагое умирающее тело. Мужской голос выдохнул у него над ухом:
— Не шевелитесь. Не шевелитесь. И не смотрите.
Но он не мог закрыть глаза. Грубый голос крикнул: "Хватит с нее!" Должно быть, она без сознания и при смерти — Джоанна, которую он поклялся любить и защищать; Джоанна, которую он не любил и не сумел защитить. Его жена, мать Робина, которой так не нравилось оставаться одной с туземцами.
— Не шевелитесь, сахиб, или мы все погибли. И ребенок тоже. Они сейчас словно бешеные псы.
Рот был наполнен кровью. Чужая рука вяло и безжизненно лежала между его грызущими зубами.
Ее окровавленное тело перестало дергаться. Сипай нагнулся за винтовкой, и приложил дуло к ее уху. Родни по-прежнему не мог закрыть глаза. Раздался выстрел, и его поглотила пылающая тьма.
Потом ничего не изменилось, но зато приобрело смысл. У него на спине, прижимая его к земле, сидели какие-то двое. Он ничего не имел против и чувствовал себя прекрасно. Изуродованная рука зажимала его сведенный судорогой рот. Она сладко пахла кровью, и он разжал зубы. Ночь была чудесная, правда, жаркая, но чудесная. Кто-то факелом обжег ему лицо. Охваченные огнем здания весело потрескивали, а сипаи любовались красивым зрелищем. Джоанна почему-то решила лечь спать голышом прямо на земле. По шелесту ветвей он понял, что близится рассвет. Он вспомнил свои бесмысленные ночные метания, но теперь все было в порядке. До него донесся привычный звук марширующих ног. Где-то в казармах Шестидесятого полка дважды пропела труба. Побудка. Какая славная, дымная, алая ночь!
Человек, сидевший у него на спине, что-то настойчиво бормотал про наступающий рассвет. Еще один хмыкал в ответ. Родни наконец узнал и голос, и хмыканье: самоуверенный коротышка Рамдасс и хмурый, молчаливый старина Харисингх. Он спросил:
— Рамдасс, Харисингх, вы что тут делаете? Вечерняя поверка давно прошла.
На шею упали горячие слезы... Голос Рамдасса прошептал:
— Тише! Смотрите...
Он стал всматриваться в темноту. У его ног, среди цинний лежали Рамбир с Робином. У него застучали зубы, он попытался встать, но двое на его спине удержали его.
— Не шевелитесь. Все кончено. Мы не могли дать вам умереть. Мы пошли за вами после взрыва.
Рамдасс говорил за двоих, а Харисингх тихо хмыкал в знак согласия. Родни лежал, прижавшись щекой к твердой земле.
Рамдасс прошептал:
— Надевайте мундир Рамбира, сахиб. Мы найдем вам вещевой мешок.
Родни молчал. Хриплый шепот продолжал:
— И, сахиб, мы не верим в то, что они сказали. Не забудьте про нас, когда это безумие кончится. Мы сбросим мундиры, как только сможем, и отправимся домой, в деревню. Но пока мы будем вести себя как все, иначе нас убьют. Не выдайте нас. И на забудьте про нас.
Они соскользнули с его спины, и Рамдасс помог ему заползти в густую тень пипала, росшего на углу у стены. Харисингх за руки подтянул труп Рамбира, так что волочащиеся по земле башмаки стукнулись друг о друга. Потом он вернулся за Робином. Рамдасс стащил с денщика черный кожаный ремень и темный мундир. Харисингх, укачивая искусанную руку, бродил среди цветов, пока не разыскал кивер. Потом они закатили тело под стену и закидали его цветами и листьями.
Рамдасс прошептал:
— У него с собой больше ничего не было. Он успел только схватить ваш пистолет. И в кармане штанов я нашел немного пороха. Может, возьмете мою винтовку?
Родни молча потряс головой — ему и так придется много нести. Птицы уже давно чирикали и заливались вовсю, взбудораженные ложным рассветом пожара. Часов у него не было, он он знал, что скоро станет совсем светло.
Двое сипаев, скрываясь в тени, отползли ярдов на тридцать, потом распрямились и, не торопясь, пошли к дому. Когда они приблизились к остальным, он услышал, как кто-то выкрикнул приветствие, и до его ушей с необычайной четкостью донеслось:
— Что, Сэвидж-сахиб убит?
В первый раз раздался звучный бас Харисингха:
— Думаю, что да. Еще на площади перед судом.
— Ну а мы разобрались с сукой и пащенком, верно, ребята?
Говоривший сипло расхохотался. Сипаи на несколько минут обступили Рамдасса и Харисингха, расспрашивая их о том, что было площади. Родни не понял, как те сумели от них избавиться, но вскоре они отстали, и два зеленых мундира перемахнули через ограду и скрылись в саду де Форреста. Он отметил, что бунгало де Форреста уцелело.
Он стал втискиваться в мундир Рамбира. Мокрые пятна на воротнике и груди холодили кожу. К тому же денщик был ниже ростом и толще, так что мундир в одних местах свисал, а в других натягивался. Одевшись, он сплюнул на ладонь и размазал слюну по лицу, поверх грязи и ожогов. Потом снова лег, вслушиваясь в дыхание Робина и не сводя глаз с белевшего в траве тела Джоанны.
Совсем рядом с ним через стену снова перелезли два сипая. В просвет между деревьями он заметил ожоги на их лицах и лохмотья, в которые превратились мундиры. У Рамдасса через плечо свисал чем-то набитый форменный холщовый мешок. Он положил его на землю, вернулся к Харисингху, и через секунду оба исчезли. Родни вытряхнул солому, которой они набили мешок, и убедился, что обитые металлом дырочки в горловине позволят Робину дышать. Он весь онемел и двигался как во сне. Но когда он увидел крохотные отверстия, через которые предстояло дышать его сыну, его охватила страшная спешка так, что даже руки затряслись. Он поднял мальчика и осторожно опустил его в мешок. Но было очевидно, что в мешке кто-то есть, особенно бросалась в глаза головка. Он набросал внутрь соломы, по возможности сгладив выступы, и свободно затянул горловину, молясь про себя, чтобы Робин не расплакался. Потом перекинул мешок через левое плечо, и убедился, что может легко вытащить пистолет из-за пояса правой рукой. В дымной завесе, окутавшей Бховани, появились первые серые с прозеленью полосы дневного света.
Он вынудил себя думать о том, что делать дальше и куда отправиться. Все остальное потом. На западе текла Чита; но с Робином ему реку не переплыть, а воспользоваться паромом он не отважится. На севере и юге банды мятежников наверняка обшаривают Деканский хребет. Придется идти на восток. Другого выхода нет.
Ранним утром, задолго до наступления испепеляющего дневного зноя, листва еще сохраняла свежесть, и даже пыль немного улеглась. Его конюшни сровняли с землей, а лошади сгорели заживо. Бунгало превратилось в груду потрескивающих черно-красных углей, от бугенвиллий остался один пепел. И посреди этого разорения переливался в холодном великолепии оранжевых и золотых тонов золотой мохур у подъездного столба. Когда взойдет солнце, его блистательная красота будет слепить глаза. Сгибаясь под весом мешка, он перелез через ограду и прополз вдоль стены принадлежавшего де Форресту сада. И двинулся на восток — одинокий сипай с перемазанным кровью закопченным лицом, горящими яростью глазами и мешком добычи. Те, кто его замечал, не собирались его останавливать.
Теперь, в хмуром утреннем свете, он наконец-то четко увидел то, что скрывалось в мельтешении ночи. Слева и справа дымились развалины зданий, и в пыльном воздухе висел тошнотворный запах горящих волос и плоти. На газонах валялись переломанные кресла и диваны, со вспоротой обивкой и торчащим наружу конским волосом. Обочины были усеяны детскими игрушками вперемешку с чашками, часами и разорванной одеждой. Кое-где под деревьями ворочалась пьяная обслуга из низших каст.
Мимо промаршировала кучка сипаев из Восемьдесят восьмого полка, волоча за ноги женский труп. Они не узнали его, а он не узнал ее, потому что у нее не было головы. Та голова, что гордо покачивалась на конце штыка шедшего последним сипая, голова со следами от множества тупых ударов, отделивших ее от тела — эта голова принадлежала мужчине. Майору Суизину де Форресту из Шестидесятого полка Бенгальской иррегулярной кавалерии. Рот его сводила та же мертвенная усмешка, что отличала его при жизни, и под пятнами от пороховых ожогов на лбу все так же презрительно глядели глаза.
Появились шакалы. Обычно днем они где-то прятались, и прочесывали гарнизонный городок по ночам, заливаясь сумасшедшим хором. В эту ночь они затаились, напуганные грохотом и заревом; даже теперь они не были до конца уверены, что все эти свежие мертвецы полностью в их распоряжении. По мере подъема солнца чутье убедит их, что это действительно так, а пока они выбирались из своих укрытий, принюхиваясь и удивляясь. Они перебегали от куста к кусту, их серые тени с висящими хвостами выглядывали из-за кактусов, и они все ближе и ближе подбирались к телам, разбросанным по полям и садам, на газонах и аллеях, и у здания суда. На ветвях деревьев, вытягивая шеи, рассаживались рядами стервятники. Они тоже ждали.
Серебряный Гуру мог бы ему помочь... но для этого пришлось бы пойти в город к Малому Базару. К тому же, они могли обнаружить, кто он такой. Тогда он тоже убит. Делламэн мертв наверняка. Бунгало комиссара стояло рядом со зданием суда, так что толпа, конечно, сожгла его и убила владельца. А вот куда делись Лахман и айя? Что сталось с Симпкином, Андерсоном, Сандерсом, Кавершемом, Изабель, Дотти, Кэролайн? Слишком их много, чтобы о них думать. На востоке, как раз там, куда он идет, лежит Кишанпур. Кишанпур, в котором все мыслимые пороки сплелись в один клубок, где даже от крепостной тени несет разложением. У Шумитры была нежная, податливая плоть и огромные глаза. Неужели он когда-то прикоснулся к полыхавшему в ней чистому огню? И все это ушло, все было ложью? Он не сможет снова взглянуть ей в лицо. Должно же быть какой-то другой путь. Робину нужен отдых и убежище. Один за другим с пустого неба спускались коршуны, и ветер свистел в их крыльях. Для него нигде не было места.
Он спас ей жизнь. Она должна ему помочь. Это его единственная надежда и единственный шанс.
Он вступил в поля и двинулся дальше, обогнув общинные пастбища к северу от города. Плоская распаханная равнина, где временами встречались манговые рощицы и чахлые кусты колючего кустарника, через восемь миль упиралась в низкие утесистые отроги гор Синдхия. Оттуда начинались джунгли. Там он сможет спрятаться. Мешок врезался в ободранное плечо. Прямо у него над головой громко пропела что-то одинокая птица и перепрыгнула в ветки на сучок.
Однажды он наткнулся на сипаев из своего полка. Тридцать человек, построившись по всем правилам, маршировали с севера на юг. Он лежал на земле, пока они не прошли, но ни один из них не смотрел по сторонам. Стерня колола подбородок, и, глядя на них, он понял, что весь мир сошел с ума. Куда они спешили так целеустремленно, под бой единственного барабана? Какая извращенная до безумия дисциплина заставляла их, обливаясь потом, тащиться по стерне, гордо демонстрируя мундиры Компании? Он с усилием поднялся на ноги и двинулся дальше.
Чуть позже он обнаружил в канаве труп. Это был субадар-майор Мехнат Рам. Мертвое тело успело застыть, но повреждений на нем не было. Он был в форме старого образца и сжимал в руке саблю. Родни перевернул труп ногой и пробормотал: "И ты тоже?".
Через два часа после того, как он покинул бунгало, и через четыре мили пути по равнине, сипаи встречаться перестали. Зато появились следы тех, кто искал спасения от разразившейся напасти. Избегая большой дороги, они окольными тропками выбирались из гарнизона и города, и теперь их пути начали объединяться. За каждой семьей, погоняющей тощего пони, за каждым вьючным быком и запряженной буйволами повозкой по равнине тянулся палец пыли. Такого не случалось уже лет пятьдесят, но люди знали, что делать, так что весть не застала их врасплох: рассказы о том, как, бросив все, спасаться бегством, они слышали с самого рожденья. Эта власть, как и всякая другая на памяти их отцов, дедов и прадедов, рухнула в огне мятежа и обернулась пожарами, убийствами и грабежами. А это значит, что рано или поздно пострадают именно они. Власть казалась такой прочной, но они всегда понимали, что доверять ей нельзя, и поэтому знали, что делать. Проходя мимо, Родни думал — сколько пройдет времени, прежде чем они разгадают его несложную маскировку? И заработают рупию, выдав его сипаям. Или даже две, если убьют его сами.
Он не осмеливался дать себе передышку. Слабое, неровное дыхание Робина раздавалось у него прямо над ухом. Спина ныла, шершавая горловина мешка исцарапала руки в кровь. Все его силы и вся воля уходили на то, чтобы сделать еще шаг. А потом еще один.
Он тяжело тащился по манговой роще. Тени стали квадратными, и рыжая собачонка пыталась схватить его за ногу. Ноги погрузились в пыль, и он поднял глаза. Он стоял на грязной улочке, которая вела сквозь Девру, и сворачивать было уже поздно. Картины внезапно появлялись в поле его зрения и тут же снова расплывались. Он заметил семью земледельцев, отдыхавшую в тени, и подумал, что они смотрят ему вслед... Или нет? Он заметил кучку людей под деревом... Должно быть, деревенский колодец. Язык распух и не помещался во рту. Среди покачивающихся блеклых теней он заметил серебристый блеск. Кавалерист из Шестидесятого полка обращался к толпе у колодца. Это явно был вожак, трезвый, настороженный и возбужденный, и его глаза горели при виде собравшейся кучки людей. Какой-то старик невнятно задал вопрос и он воскликнул:
