Восход над Шалмари

— Нет, — автоматически ответил Семен, подумал и удивился: — и в самом деле, с чего это они? И наручники опять же...

Паренек нехорошо улыбнулся:

— Ну, браслеты мне за дело нацепили. Я их там обидел немножко. Хорошо быть ребенком. Мужика вроде тебя они бы за такое на месте урыли. А мне так ничего, браслеты что — фигня. Во, глянь, — паренек пошевелил плечами и продемонстрировал Семену свободные руки.

— Вот это фокус, — восхитился Семен.

— Да какой тут фокус, — поморщился пацан, — они ж мне просто велики размеров на пять. Не делают у нас наручников для детей, блин. Я уж не стал по этому делу пургу гнать, решил — так сойдет. Ладно, это все лесом, давай по делу позвучим. Так выходит, что раз менты в меня вцепились, значит, папочка им наводку дал. Мусора тут у него все прикормленные, ему это — что два пальца. А стало быть, папочка знает, что я ссучился, и вот-вот приедет Шиза со своими шестерилами и отвезет меня в уютный подвальчик на окраине. И придет ко мне там полярный зверь песец. Через некоторое время. А что будет в это время, я и думать не хочу. Поэтому выходит, что валить мне надо отсюда, да побыстрее. И ты мне в этом поможешь.

— Как? — Семен напрягся.

— Не ссы, — паренек осклабился, — твоя первая роль будет проще, чем в том анекдоте, помнишь: 'Я — гонец из Пензы'? Твоя задача будет — очень натурально стонать и держаться за живот. Типа, какую-то инфекцию сейчас ты проглотил. Давай, начинай.

— Что, вот так вот и начинать? — запинаясь, спросил Семен, чувствуя натуральный холодок в животе.

— А чего ждать-то? Время щас — не наш кореш. Стони давай.

Семен прислонился к стене, схватился за живот, и, чувствуя себя полным идиотом, застонал.

Пацан поморщился:

— Громче.

Семен застонал громче. Пацан сплюнул.

— Да, блин, актер из тебя хреновый. Ну да ничего, это дело поправимое, — и грамотной подсечкой уложил Семена на пол. 'Ты чего', — хотел было возмутиться Семен, но не успел — от жуткого удара в живот перед глазами поплыли круги и пару секунд Семен только хватал губами воздух. Издаваемые же после этого стоны и хрипы не оставили бы равнодушным и самого Станиславского.

Паренек же времени зря не терял: пока Семен изображал рыбу на берегу, грянулся в решетку всем телом и завопил:

— Эй, мент! Мусор! Тут человек умирает, ему с животом плохо!

В коридоре послышалась возня и звяканье ключей.

— Сюда! Сюда! — прокричал паренек, и обернувшись к Семену, поинтересовался едва слышно:

— Еще врезать?

— Не надо, — мрачно ответил Семен и застонал с хрипением.

— Во! — паренек тайком показал большой палец, подмигнул Семену, и, сделав встревоженное лицо, обернулся к решетке. Семен закрыл глаза.

— Ну чего там, — недобрым голосом поинтересовался из-за двери давешний конвоир.

— Человеку плохо, живот прихватило, вот.

— Ыыы-хррр, — сказал Семен и прислушался.

Милиционер провел дубинкой по прутьям решетки и крикнул в коридор:

— Эй, Сникерс! Поди сюды, тут один клиент больного из себя корчит, подстрахуешь. Послышались приближающиеся грузные шаги, и чей-то, должно быть, того самого Сникерса, густой голос с ленцой поинтересовался:

— Тута, шо ли? Ну, дык, открывай.

Прозвякали ключи, но тут откуда-то сбоку донесся еще один голос:

— Эй, начальник, не ведись на понт, подстава это.

Звяканье затихло, и наступила нехорошая тишина.

— А это что за голос из параши? — спросил после недолгого молчания первый милиционер.

— Точно тебе говорю, начальник, подстава. Я слышал, как они договаривались дурку сыграть.

— Вот даже как? Слышь, больной, че люди говорят?

— ЫЫЫыыы, — простонал Семен и столько тоскливой обреченности звучало в этом стоне, что Станиславский аплодировал бы стоя.

— Живот, говоришь, болит? Нее, мужик, не болит у тебя живот. Но, тля буду, ща заболит. И не только живот. Давай, Сникерс, полечим больного.

Ключи звякнули еще раз и дверь со скрипом открылась.

Больше Семен с закрытыми глазами лежать уже не мог. Он быстро вскочил и прижался спиной к стене. Открывшаяся взору картина его ничуть не удивила: два милиционера, один среднего роста, зато другой, ростом под потолок и весом, пожалуй, за центнер, стояли, поигрывая дубинками, у входа и с одинаково нехорошим выражением на лице, следили за Семеном. Тот, который поменьше, усмехнулся:

— Слышь, Сникерс, может, нам в доктора пойти? Ты глянь, мы еще к лечебным процедурам не приступили, а у больного уже значительное улучшение.

— Гы, — сказал Сникерс, — гы-гы. И оба двинулись на Семена.

'Вот теперь точно попал', — подумал Семен, и ошибся. В дело вступил четвертый участник этого действия, про которого все остальные как-то позабыли. Со стороны стражей правопорядка это было непростительной ошибкой. Наручники описали в воздухе сверкающую дугу, завершившуюся у виска первого из них. Милиционер ничком рухнул на пол. На физиономии Сникерса возникло озадаченное выражение.

Воспользовавшись моментом, Семен пронырнул под дубинкой к упавшему милиционеру, точнее, к его кобуре. Кобура оказалась застегнутой. Ощущая затылком неотвратимо приближающиеся три четверти метра твердой резины, Семен остервенело рвал из кобуры пистолет. За спиной послышалась возня, сдавленные вздохи, и, так и не получив по голове дубинкой, Семен наконец выдернул пистолет, схватил его, как придется и, разворачиваясь, прошипел страшным шепотом: 'Не шевелись, убью!'. И замер от представшего взору гротескного зрелища. Здоровенный милиционер, тихо подвывая, лежал на боку в той же позе, в которой недавно пребывал Семен. Правда, руки к телу тот прижимал пониже, прикрывая некую более ценную часть тела. А вокруг, как пчела вокруг медведя, крутился Семенов неожиданный соратник, награждая поверженного блюстителя правопорядка размашистыми ударами. Впрочем, продолжалось это недолго — получив пару раз ботинком по затылку, милиционер затих. Паренек перевел дух и улыбнулся Семену:

— Хорошо удар держит, вошь цветная. Ладно, я как чувствовал — гады одел, был бы в кроссовках, было бы туго. Чего там у тебя? Макаров?

— Э, — только и сказал Семен, опуская пистолет.

— Точно, макар. Это нормально, пойдет, — паренек присел возле милиционера, — а то кое-где ментов ПСМ-ами вооружают, прикинь. Из него ж только застрелиться, если что... бля, тяжелый — помоги.

Семен, недоумевая, помог перевернуть лежащего, но тут же заметил кобуру и понял. Пистолета, однако, в кобуре не обнаружилось. Обнаружился там сотовый, практически раздавленный, и небольшая пачка купюр, свернутая в трубочку и перетянутая резинкой.

— Вот урод, — произнес паренек и разочарованно выпрямился, — дай ствол.

— Зачем? — удивился Семен.

— А ты, что, с ним обращаться умеешь?

— Уж получше тебя, наверно, — Семен скептически хмыкнул.

— Давай, покажу, — раздраженно потребовал паренек, — не томи, ща нагрянет еще кто-нибудь.

Семен неохотно протянул пистолет. И тут же восхитился: щелчок — вылетает обойма, звук передергиваемого затвора, патрон, мелькнувший в воздухе, тут же ловится и вставляется в обойму, обойма — в рукоятку, еще раз — звук затвора; и пистолет исчезает под одетой навыпуск рубашкой. И все это — за полторы-две секунды. Семен только присвистнул. Паренек удовлетворенно кивнул:

— Хорошо смазан. И вообще — в порядке, — обернулся к первому милиционеру, — Молодец, хвалю. Милиционер невнятно застонал.

— А вот за патрон в патроннике — выговор, — паренек с чувством пнул лежащего в голову (Семен аж вздрогнул), — вам че положено? Ствол — пустой, пушка — на босоножке*. А у тебя че?

Вопрошаемый с ответом затруднился.

— То-то же, — и паренек с улыбкой повернулся к Семену:

— Ну — на свободу — с чистой совестью. Кстати, как тебя кличут-то, дядя?

Семен назвался.

— Сема, стало быть. А меня можешь Чики звать. Давай, Сема, двигаем.

Чики вышел из клетушки, прихватив торчащую из замка связку ключей, сделал пару шагов к выходу, повернулся к решетке соседней камеры и начал там что-то пристально выглядывать. Из камеры послышалось невнятное бормотание. Семен встал рядом и взглянул внутрь — в камере располагалось с пяток личностей различной степени потрепанности, все молчали, настороженно посверкивая глазами.

— Ты, слушай сюда, — резко бросил Чики, — ты, морда, тебе говорю!

— А че я то? — вполголоса отозвался один из сидельцев и закашлялся.

— Покашляй мне, сука, — с мрачным обещанием в голосе отозвался Чики, — мир тесен, еще свидимся, козел, — кивнул Семену, — пошли.

И они пошли по короткому коридору, мимо настороженно замерших камер. Чики открыл железную дверь в конце коридора, выглянул.

— Чисто, — и вышел наружу. Семен последовал за ним. Чики захлопнул дверь, разом отрезав возникшую было в каталажке возню и возгласы.

— Так, — сказал Чики, — напрямую не пойдем, пойдем через второй этаж. Ментовка типовая, я примерно ориентируюсь. Давай за мной, — и устремился по лестнице наверх. Семен безропотно последовал следом. Поднялись на второй этаж, беспрепятственно прошли по коридору до другого лестничного пролета и направились вниз. Эта лестница выводила в холл — через проходную. Сидевший у проходной милиционер повернул голову, без особого, впрочем, любопытства, но Семен почувствовал в груди холодок. Назревали неприятности. Положение спас, разумеется, Чики. Он вдруг обернулся к Семену, дернул его за рукав и извиняющимся голосом произнес:

— Па, ну че ты дуешься? Ну, поставили на учет, и че такого? У нас пол-класса на учете стоит. Это ж у меня это — переходный возраст, типа того... Со всеми бывает...

Семен мгновенно все понял и поддержал игру:

— Дома поговорим, — мрачно бросил он (для придания голосу нужных ноток даже напрягаться не пришлось), толкнул заблокированный турникет и раздраженно обернулся к милиционеру. Тот даже головы не поднял, лишь под полом металлически лязгнуло, и турникет слегка дернулся. Свобода!

Чики опять пошел впереди, но замешкался возле двери. Семен воспользовался задержкой, чтобы негромко поинтересоваться:

— Ты что, совсем ничего не боишься?

— Боюсь, — ответил Чики неожиданно свистящим шепотом, неотрывно глядя на что-то сквозь мутно-стеклянные двери, — до усрачки, ..ть, боюсь.

Семен проследил взгляд, посмотрел сквозь стекла на площадку перед отделением, не заметил ничего особенного, кроме стоящей поблизости шестерки, из которой неспешно выбирались трое мужчин. 'И чего такого', — хотел спросить Семен, но наткнулся взглядом на осунувшееся лицо Чики, на выхватываемый пистолет, и ошарашенно замер. То, что происходило дальше, запечатлелось в памяти Семена урывками, эдакими стоп-кадрами.

Вот — оглушительно-звонко бьет выстрел возле самого уха и в стеклах дверей появляется отверстие с сеткой трещин по краям.

Вот — стоящий у машины невысокий длинноволосый мужчина, чем-то похожий на Диму Маликова, держит в руке непонятно откуда взявшуюся угловатую конструкцию, на торце которой бесшумно бьется оранжевый огонек.

Вот также бесшумно — только легкий пульсирующий звон в ушах — осыпаются блестящим дождем стекла в холле. Пистолет в руках Чики дергается раз, другой, третий — звуков не слышно, только из ствола каждый раз появляется короткий язык огня. Стекла в дверях, наконец, тоже осыпаются, еще один выстрел в двери — и рука с пистолетом рисует стремительный полукруг.

Семен успевает почувствовать мертвящий холод, заглянув в черный зрачок смерти на конце ствола, но рука не задерживается и следующий выстрел бьет в сторону оставленной проходной, разбивая стекла и выбивая щепки из какого-то шкафчика. Ошеломленный милиционер — Семен отчетливо видит его округлившиеся глаза и раскрытый в немом крике рот — рефлекторно ныряет под стойку.

Вот — они уже на улице и Чики, чего-то неслышно крича Семену, за подмышки тащит из-за руля водителя, руки трупа в такт рывкам синхронно болтаются, как два маятника.

Два человека лежат возле машины странными кляксами, третьего — с другой стороны машины — Семен не видит, но видит и хорошо запоминает ухоженную тонкую руку, медленно скребущую асфальт в десяти сантиметрах от лежащего рядом пистолета-пулемета.

Вот — они уже в машине, Чики за рулем, Семен полулежит на заднем сиденье, цепляясь за обивку, машину бросает из стороны в сторону, сами собой захлопываются незакрытые двери, кроме одной задней, Семен приходит в себя и начинает более-менее воспринимать происходящее. Визг шин на поворотах, крик:

— Да выкинь ты его, х..ли тормозишь!

Один из пассажиров не только выжил, но и умудрился почти влезть обратно в машину — он держится руками за сиденье, а задняя часть тела и ноги торчат наружу. Семен изворачивается и бьет ногой по вцепившимся рукам — короткий вскрик, человек катится по дороге и остается где-то сзади. Семен ловит дверь за ручку и захлопывает ее. Порядок. Семен перевел дух. Весь ужас происшедшего дойдет до него позже. А пока:

— Все ништяк! — Чики улыбается в зеркало заднего вида и показывает большой палец, — еще поживем!

Проехав переулками несколько дворов, Чики остановил машину и повернулся к Семену:

— Ты машину-то водишь?

— Вожу, — кивнул Семен, — а что?

— А то, что давай садись за руль. Меня первый же мент остановит, а тебя, — усмехнулся, — только второй

— Почему второй? — поинтересовался Семен, усаживаясь за руль, — в смысле: почему остановит?

— Потому что они сейчас 'Перехват' объявят, дурилка, — снисходительно отозвался Чики, — но ты не боись, я дороги здешние хорошо знаю, поедем так, чтобы не напороться. Если же вдруг что — слушай меня и только меня. Будут под колеса бросаться — дави, нам сейчас терять нечего, усек?

— Усек, — со вздохом ответил Семен.

— Тады поехали.

Поехали, в самом деле, глухими переулками, через дворы. Семен, хотя и знал город неплохо, быстро потерял ориентацию. Ехали напряженно, не разговаривая, Чики только изредка бросал реплики вроде 'Направо', 'Налево', 'Вокруг забора', 'Здесь не проедешь' и так далее. Только когда вокруг замелькали старые одноэтажные дома, паренек явно расслабился. Сверкнул в улыбке зубами и заявил Семену:

— Мы с тобой молодцы. Ты рядом не врубаешься, какие мы молодцы, нам памятник при жизни поставить надо. Мы же Шизу завалили! — и, видя непонимание Семена, добавил, — ну, тот, волосатый, с 'Ингрэмом'

— Ну, допустим, не 'мы', а ты его завалил, — буркнул Семен, — я его вообще не знал.

— Радуйся, дура, что не знал, — Чики хохотнул, — он же извращенец, урод моральный. Теперь уже — был. Чикатило, просекай, дурак был, а Шиза — он умный. Он к папочке в штатные палачи нанялся. И работой любимой без проблем занимается, и папочка, если что, прикроет. И хрусты* шуршат... мразь поганая... жаль только — мучался мало... здесь направо и помедленнее — грунтовка убитая.

Помолчали. Потом Семен осторожно спросил:

— А ты откуда все это знаешь? И стрелять где научился?

Чики промолчал. Семен уже решил, что тот не ответит, но через минуту вдруг услышал:

— Я ж, типа, киллер. Теперь уже — был. Потому что спекся, — и добавил с неожиданной злостью, — а точнее — ссучился.