Дождевые струи... Таличе, вспомнил — и думал о ней.
Струйки весеннего ливня скользили по вискам, по лбу, по глазам... смывали алые пятна. Потом дождь кончился.
Открыл глаза, поднялся. Улыбнулся. Увидел — тень ответной улыбки скользнула по тонким губам.
— Я думал, на сей раз ты меня убьешь. Когда ты вошел.
— Я был на Башне, — сказал Кайе.
— Ты... кого-то сбросил?
— Не помню. Кажется, нет. По-моему, я чуть сам не спрыгнул оттуда. На, — Кайе поднял с пола, протянул то, что было браслетом.
— Зачем? Теперь его не надеть...
— Оставь на память. Я пришлю того, кто новый закроет.
— Но если решат, что это я сам?
— Не глупи. Твоя сестра открыла свой, а не превратила в смятый хлам.
Усмехнулся:
— Твоя сестра мастерица наводить ужас... а ты, выходит, наоборот?
Айтли кивнул:
— Это оборотные стороны одного и того же.
— Почему ты решил помочь?
— Потому что ты помог мне до этого, — оглянулся на окно:
— Что там, снаружи?
— Праздник, — Кайе добавил, заметив тревогу: — Сюда больше никто не придет.
— У тебя и на лице кровь.
— Я знаю.
— Если нужна вода...
— В Астале каналы на каждом шагу. Хотя сегодня вода в них не будет прозрачной.
Голос Айтли стал глуше, словно он боялся спросить:
— Об Этле... ничего?
— Я не слышал.
Кивнул на прощанье и шагнул за порог.
Ночь уползла, уставшая от света, движений и грохота. Рассвет висел блеклой дымкой, глядя на пустеющие площади и улицы, и сомневался, стоит ли ему спускаться сюда. Рассвету было не по себе.
Имма покусывала листик мяты, пытаясь прогнать привкус сладкого дыма во рту. Праздники ее не интересовали, но в том или ином движении толпы она видела очередные предзнаменования. Почти все время она просидела на постаменте возле черной стелы на краю площади.
Там, на постаменте, и нашел ее Ийа, протянул руку — идем. Уставшая Имма послушалась, она всегда слушалась, если дело не касалось ее личного мира.
— Ты видела его сегодня? Кайе? — и, не ожидая ответа, продолжил: — Я боялся, все закончится плохо. Но он подевался куда-то.
— Чего же ты ждал? И почему никому не сказал? — удивилась Имма.
— Я видел энихи, а не человека. Такого, который отчаянно нуждается в крови... и способен когтями искры высекать из камней. Я потерял его из виду и больше найти не смог. Искал.
Он какое-то время шел молча, и спутница не нарушала течения его мыслей. Пальцы ее подрагивали, как всегда — в воздухе после праздника парило много невидимых нитей.
— Имма, я хотел лишь мести старшему. Я вел себя, как дурак.
Молодая женщина изумленно воззрилась на друга, и руки ее замерли.
— Я не стал любить Къятту, — усмехнулся невесело. — Но мальчишка... — Шагнул в сторону и присел на медный край фонтана в виде ревущего оленя. — Когда он был мал, я пытался его спасти, потом пытался убить. А сейчас я не понимаю, что от него ожидать. Да, он смел, беспечен, живет полной жизнью, не признавая запретов — но ведь много таких, те же Кауки. Те же мои братья, чтоб им провалиться. Но он готов рискнуть собой ради других, пусть это просто детский гонор. Он доверился мне — врагу. И еще... я касался его души. Он плохо владеет собой, ему едва удается справляться с Огнем. Но он сильнее, чем я мог надеяться — я говорю про тело. Раньше я мог мечтать, что он сожжет сам себя. Теперь скажу — нет. Еще пока нет. Зато любого другого — и удержаться вряд ли сумеет. И не станет — он убивает, как дышит. После сегодняшнего праздника кое-кто не вернется домой именно из-за него.
— Тебе-точто? — растерянно спросила Имма.
— Имма, дело не в тех пострадавших; мы все — рядом.
— Но что тебя беспокоит? — молодая женщина положила ему ладонь на плечо. — Нас семь Родов. Неужто не справимся с одним, если тот бросит нам вызов?
— Ты сама готова его принять? Я уверен, что нет, и большинство среди ваших. Мы и так... тесно здесь, душно, ты понимаешь? Всех нас чересчур много, но мы будто приклеенные друг к другу, у Родов не хватает душевных сил или разума отлепиться от Асталы и основать что-то собственное, как было некогда. Мы соперники, нередко противники, но все наши действия — нападения на рудники и караваны друг друга, желательно сохраняя в тайне, кто именно виновник. Даже Круг стал почти игрой... И все больше разница между тем, что заложено в нас и тем, что мы делаем. Только Кауки живут полной жизнью, но их путь тупиковый, они зря пытаются твердить об истинном величии тех, кто пытался жить так же — и основал Асталу. Не они, разрушающие мир и себя, были родоначальниками, а те, в ком присутствовал здравый смысл и жажда жизни. Север боится нас, но не зря ли? Никуда мы не двинемся из этих лесов и болот. Или выродимся, или спалим все сами, наконец-то устав от этой бессмысленной возни.
— Ты хочешь, чтобы мы умирали? — Имма сняла руку, отступила от друга детства. — Чтобы южане всерьез воевали друг с другом?
— Я не хочу, — перевел дыхание. — Я умею учиться. Не испытываю отвращения, глядя на север. Они станут против нас вместе, потому что нуждаются, потому что им есть, к чему стремиться. Неважно, пусть это золото, Солнечный камень или земля. Я знаю, они многим кажутся крысами в подполе, муравьями, копошащимися в муравейнике. Но если муравьев направить, возникнет живая река, уничтожающая все на своем пути. А мы...
— Ты говорил о мальчишке.
— Да, — Ийа кивнул, помолчал, собираясь с мыслями. — Скоро вулкан проснется. И первыми погребет тех, кто на его склонах.
— Боишься?
— Разве я говорил об этом? — произнес, не скрывая досады. — Но чем дальше, тем тяжелее в Астале — воздух перед грозой похож на то, что сейчас здесь. Ни грома еще, ни молний... и туча вроде как далеко. Но тяжко, Имма.
Имма глянула на небо:
— Ты все еще настроен выполнить просьбу Къятты? Новолуние завтра.
— Какой бы дрянью он ни был, слово он держит, и иметь его в своих должниках очень полезно. Сейчас особенно. Только не ценой твоей безопасности, — Ийа повернулся к подруге, взял ее за руки:
— Ты сомневаешься, что это в твоих силах? Тогда стоит ли?
— Я обещала, — отозвалась Имма. — И мне самой интересно.
Ийа вернулся домой — после праздника видеть никого не хотелось. И не спалось — он встал еще затемно, не покидало смутное ощущение тревоги; услышал топот ног бегущего человека. Кто-то стрелой несся по дорожке их сада.
Крикнул ему — что случилось? Но гонец и сам бежал к дому Ийа. Только что прилетел голубь с письмом из долины Сиван.
Новости были тяжелыми — легкий лагерь разведчиков, охранявших найденный ими богатый "колодец" с солнечным камнем, оказался пустым, когда туда прибыли южане-рабочие. Точнее, ни одного живого человека не было в нем. Отчего разведчики умерли, понять не удалось. Северяне стояли поблизости, и равнодушно заверили, что убило их дыхание земли. "Колодец" оказался почти пустым, похоже, работы по его опустошению начались сразу же, как только смерть настигла южан.
**
Девушка поцеловала голубя перед тем, как разжать руки. До следующего дождя он улетит далеко. Письмо — клочок тонкой кожи — надежно привязано к лапке. Жаль, только два голубя у нее, два остались у брата. Птиц для связи им давал Лачи, но отец успел подменить их своими. Теперь весточка придет к действительно близким, а не лишь названными таковым.
Если, конечно, южане не устроили еще одну подмену, тогда и прежние письма оказались бесполезными.
Голубь описал полукруг над головой девушки и легко устремился на север. Недавно такой же, летящий из Тейит, вывел ее из топей... хотя нет, конечно, ее собственная ненависть вывела. И необходимость помочь брату. Остается верить, что он понял и прощает ее.
Этле поглядела на заросшее осокой озеро, по берегу которого ехала уже долго, задумалась. Как наяву представила, что на край каменного карниза садится птица, воркует, важно вышагивая туда и сюда. Руки человека снимают с ее лапки крохотный сверток...
А что потом?
Ладно, сейчас не стоит забивать себе голову лишним. Она миновала границу земель Асталы. Здесь, конечно, тоже опасно, может, даже опасней — нет никакого закона, и все-таки проще. Нападут — защищайся, и не думай, как и на ком это отразится.
И проводника можно найти, чтобы довел до Уми. Жаль, дожди начались, теперь они будут всегда налетать до полудня, стихая лишь иногда, и холодными будут. А дальше станет теплее, но и ливни растянутся на весь день. Айтли хорошо, он под крышей!
Нет, хватит об этом. Лучше подумать, где взять припасы — купленные Чиньей кончаются, хоть почти не ела все эти дни. Да, Чинья серьезно ей помогла. Все-таки и на Юге есть добрые люди...
Вот и озеро позади. Добравшись до Уми, Этле отправит второго голубя.
**
Айтли за время жизни в Астале настолько привык прислушиваться к малейшему шороху, что поражался — как уши его еще не стали длинными, словно у зайца? В гостях у Шиталь он все же мог спрашивать и получать ответы, хоть порой и уклончивые; тут — не отвечали вовсе. Оставалось лишь подбирать обрывки чужих разговоров, а кто бы стал обсуждать серьезное при заложнике? С тех пор, как его вернули в обиталище подле Дома Звезд, Айтли узнавал хоть что-то по случайным кусочкам, долетевшим до слуха.
Вот и сейчас, несмотря на темное время, за окном послышались голоса. Легко мог слова разобрать, благо, дождь польет только к рассвету, заглушит многие звуки. Двое направлялись к тому крылу, где жил он. Говорили о чем-то весьма угрюмо. А ведь у них праздник сегодня... и сейчас еще, верно, длятся гуляния, хоть далеко заполночь. Узнали, что Кайе сюда приходил?
Но эти двое подниматься в дом не стали. Стояли под навесом у крыльца, освещенные факелами. Мужчина — его запомнил — Тарра, глава Рода Икуи. Высокий, плотный, видимо, очень сильный, с малоподвижным лицом. И с ним незнакомый кто-то .
Тарра говорил тихо, но голос его, низкий, рокочущий, был хорошо различим. Тейит, Долина Сиван, заложник... Южане, погибшие у месторождения. Дал охране приказ — строго следить, чтобы никто сюда не вошел.
— Его могут захотеть прикончить прямо сейчас, но пока еще рано. Мы должны все проверить, и, может быть, северяне выберут расплатиться иначе...
— Надо быть не умнее слизня, чтобы поверить в невиновность и щедрость эсса! — неприкрытая неприязнь звучала в голосе его спутника. — А заложники...
— Девочка очень кстати сбежала. Знала, я думаю. Несправедливо, что отвечать придется одному, — сказал Тарра.
Они прошли к выходу, бросив взгляд на его окно. Ничего не могли там увидеть, Айтли давно погасил лампу, а вот им свет факелов мешал всмотреться в темноту. Но все же Айтли быстро сцепил руки за спиной, словно отсюда могли заметить — на нем нет браслета..
Напрягся, готовый ко всему — но те двое ушли, и больше никто не появился.
...Видимо, были уверены, что он спит — иначе не стали бы так, в открытую... а впрочем, почему нет? — подумал. Он-токто? Услышит, велика важность.
Айтли долго стоял у окна после их ухода. Поначалу было как-то ... никак. Он ведь с самого начала знал, что Лачи сделает что-то подобное. Только не думал, что настолько быстро. Значит, его охраняют, чтобы никто не ворвался... Сам — то он, по их мнению, беззащитен, беспомощен.
Повертел в руках испорченный браслет, спрятал его под циновкой. Сестра... едва не умер тогда, чувствуя, как ей плохо. Нет, она не могла сговориться с Лачи, его шпионами, и покинуть город, бросив его самого. Что-то сделали с ней, вероятно — оттого и решилась бежать... Может, хотела помочь и ему, просто свалилась без сил, выбравшись из Асталы? Как она вообще сумела снять браслет, покинуть город, оторваться от преследователей? Мог расспросить Кайе, ведь мог — побоялся, заранее решил, что тот не ответит. Айтли прижался лицом к стене у окна, все плотнее, до боли, наказывая себя за глупость и бездействие.
А сам он? Что же теперь? Страх был подобен внезапно нахлынувшей тошноте: что с ним самим будет?! Убивать южане умеют. И умеют долго не убивать, если хотят позабавиться.
Усилием воли заставил себя успокоиться. У него есть огромное преимущество, о котором не знает никто, кроме одного человека, а тому, похоже, сейчас все равно.
Ветерок холодил свободное от металла запястье. Если стражи до сих пор не зашли, значит, Кайе им не сказал. Нет смысла ждать, что кто-нибудь сам заметит.
Он лихорадочно заметался, пытаясь найти хоть что-нибудь, что может пригодиться в дорогу. Шионте... плетеная бутылочка для воды. Хотя в сезон дождей вот уж чего будет в избытке! А вот ножа — не позволено. Ладно... Припасов каких-нибудь тоже нет, ну и пусть. Украдет что-нибудь. Этле умница, она сумела сбежать. А сидеть тут, изображая бычка для забоя — нелепо. Как бы ни поступил дядюшка, позволять ему распоряжаться собственной жизнью — предательство по отношению к себе самому.
Солнце еще не взошло, когда двум охранникам, сидящим у входа в дом, почудилось змеиное шипение: прохладное, бесплотное, проникающее в тело ненавязчиво и непреклонно. Один обернулся и привстал, пытаясь сообразить, что происходит, но застыл на полужесте, как и напарник его. Со стороны было, чему удивиться — люди просто заснули, оставаясь в позах, совсем неудобных для сна. Из дверного проема появилась фигура, оглянулась по сторонам, и, пригибаясь, сбежала по ступеням, крадучись заскользила вдоль изгороди.
У ворот дежурили еще трое.
С троими одновременно Айтли справиться не сумел бы, и вскорости один из охранников испытал неодолимое любопытство, вглядываясь в темный закуток сада.
— Ты куда? — лениво окликнул его соратник, видя, что тот направляется непонятно куда и непонятно зачем.
— Сейчас приду... погоди, — нетерпеливо отозвался тот и ушел. А сад шелестел, наполняясь каким-то змеиным маревом — вкрадчивым и обволакивающим, в такт начинавшемуся дождю.
Через очень короткое время перед опешившими стражниками появилась фигурка в шионте, и те не успели даже прикрыться "щитом", введенные в заблуждение колыбельной без слов, льющейся со всех сторон.
Стражники спали.
**
Астала
Новости всколыхнули Асталу — и земледельцы, и ремесленники побросали занятия, пусть ненадолго, и обменивались новостями. Правда, пока всего лишь прилетел голубь; через несколько дней должен был явиться гонец, который расскажет все — в том числе и о действиях и словах северян. Такое не доверить письму.
Къятта в отличие от многих удивленным не казался. После ссоры с дедом видеться с ним не хотелось, но желание узнать подробности пересилило. Праздничную ночь Къятта провел в другом месте, и, вернувшись, испытал неприятное чувство быстротечности всего вокруг. Еще несколько часов даже здесь, в рощицах возле домов Сильнейших рокотали барабаны, горели огни, а сейчас город будто вымер. Серые тучи скрывали солнце, вот-вот и грянет ливень.
Ахатта давно не покидал дом в дни подобных празднеств, но и не спал. Сейчас он сидел в любимом кресле, придвинутом к окну, будто было зачем смотреть в него. Пил что-то горячее из глиняной чашки — пар над ней поднимался. Кутался в шерстяной плед — первая луна Сезона дождей всегда была не только сырой, но и холодной.
