План "Б"

— Иди, умывайся, я займусь завтраком, — сказал Никита. С большим удовольствием он занялся бы другим. Но мужская интуиция, вопреки мужским инстинктам; чувство гармонии наперекор гормонам, твердили друг другу в лад: "Не торопись!" Заполучить сейчас зеленоглазенькую миленькую не стоило ни трудов, ни чести. О сопротивлении речь не шла. Непокорство исключалось. Насиловать же труп (избави Боже, выражение образное) совсем не хотелось. "И вообще, — напомнил себе Никита, — я явился сюда с серьезными намерениями. Мне надо увести эту кралю в свою жизнь, не уложить в люлю. Чтобы была моей вся, с потрохами. Поэтому я потерплю, сколько потребуется. Велика ли важность — время? Если цена вопроса — счастье!"

В ванной, под влиянием холодной воды, коей Тата безжалостно растирала лицо, возникла новая идея, вернее проблеск оной:

— Наверное, мне все это снит... — Но и эта сентенция не обрела завершения.

Во время завтрака ситуация только ухудшилась. Осознание себя и происходящего вдруг стало рифмоваться...

Ела, смотрела, слушала — все без звука — немое кино,

Словно ватой забиты уши. "Никита!" — мажорно блажило нутро.

Он, будто чуя, наглел, руки гладил, смеялся глазами,

"Тата, Таточка ...мы с тобой — я не верю — сбивался на с "вами"...

Затем реальность вернулась и, обретя плоть, звук и смысл, хлестнула по взвинченным нервам током напряжения...

— Убери руки с моего колена, — сказала Тата.

— Не могу, — ответил Линев.

— Почему?

— Рядом с тобой я отказываюсь нести ответственность за свои руки. Они меня не слушаются, — как обычно, пояснение эксперта отличала отменная логика. — А губы вообще такое творят...

Дальнейший доклад о "бунте на корабле" оборвал поцелуй и снова мир сомкнулся в мрак бесконтрольности и рифм...

"Не торопись", — приказал себе он,

"Не торопись", — попросила она.

И поняли оба:

"Никита — не сон",

"Она мне на счастье дана".

Затем был парк, в котором царила осень.

Но на каблуках по аллеям — не очень.

На лавочке он гладил плечи, губы искал

Она тесней прижималась, шептала:

— Какой ты нахал...

Тихой улицей, на площадь, в толпу, в гущу:

— Не надо. Смотрят...

— И пусть. Все равно не отпущу!

— Расскажи о себе.

— А ты про себя расскажи.

— Хорошо. По очереди, давай.

Тут нереально быстро приехал пустой трамвай.

— Детство, как детство, родители, брак,

Зачем он жену защищает, вот ведь дурак..."

Следующая встреча с настоящим была более продолжительной.

Неожиданно Тата обнаружила себя бредущей за руку с Никитой по парковой дорожке. Вторым открытием стало ощущение счастья, которым она была переполнена. И слова Линева...

-...я всегда хотел писать. Думал: ладно, какой из меня, писатель. И знал — хороший. Ты это, пожалуйста, учти. Это важно. Очень важно...— Никита словно просил прощения за еще не нанесенные, но неизбежные обиды; за грядущие трудности, за неизменный не покой, которые принесет в ее жизнь.

Тата вздохнула: ей выпала нелегкая ноша. Но каждому — свое.

Никита между тем делился сокровенным: рассказывал про свои мечты.

Про Дом и Сад, про Тишину, которая так нужна каждому Мастеру.

Про Книгу-самореализацию, без которой невозможно существовать.

Про любимую, без которой в сердце никогда не бывать гармонии.

Линев ничего не говорил о славе, признании, деньгах. Не обещал, что будет любить ее больше, чем свои книги. Он честно предупреждал о приоритетах: покой, творчество, отношения. Любви и любимой предназначалось лишь третье место.

Они уходили вглубь парка, в ту часть, что мало отличалась от леса.

Никита рассказывал о себе. И это тоже была дорога вглубь, в чащи. Недоверчивый, самодостаточный, мало склонный к признаниям вообще, с дамами в частности, Линев, наверное, впервые ощущал потребность открыться до конца и впустить постороннего человека в свою душу...

Солнечный сентябрьский полдень, тени танцующие по аллеям, детские радостные взвизги, долетающие издалека; гул, гомон большого города, молодость, сила, красота, взаимное влечение утверждали исключительность мгновения и утверждали новые для обоих стандарты.

— Книга — это мир, в котором я создатель и раб. Да я творю придуманную реальность, но она властвует надо мной, так как существует помимо моей воли и сама выливается на бумагу.

— Как интересно.

— Хочешь, я возьму тебя в свою мечту? — вдруг предложил Никита и испугался. Любое понимание имеет границы. Сейчас Тата сочтет его сумасшедшим, испугается, убежит...

Тата молчала. Вопрос спровоцировал интересную, но очень уж нестандартную мысль. Додумать ее до конца, не отвергнуть, как сумасбродную, и то было странно. А уж принять вообще граничило с подвигом.

Пауза затянулась. Никита запаниковал: "Зачем я горожу всякий вздор? Вот идиот...". Надо было спасать положение. Но не пришлось.

Неожиданно Тата поинтересовалась:

— Чем я стану заниматься в твоей мечте?

Никита улыбнулся. Зеленоглазая опять выдержала экзамен!

— Представь — ты никуда не торопишься. Никуда и никогда. Время остановилось и ты теперь свободна от убегающих секунд. Понимаешь, СВОБОДНА! А еще ты свободна от власти денег. Ведь они не эквивалент труда, а инструмент подавления личности...

Еще в мечте нет поводов для беспокойств. Нет бедности и богатства. Нет страха перед будущим и прошлых страстей. Нет болезней, смертей, скуки. Там всегда сегодня. Всегда здесь и сейчас, до предела наполненные радостью бытия. В мечте я только пишу и не думаю о хлебе насущном, бензине, клиентах. Ты тоже забудешь лишнее. И станешь собой настоящей. Что ты любишь?

Она задумалась. Что? Сразу не скажешь.

— Я, например, хочу заниматься деревом, делать мебель: настоящую, красивую, резную.

— Ты умеешь?

— Совсем немного. Но я научусь.

Тата вспомнила, как неплохо рисовала в детстве, как любит шить, вязать, мастерить куклы, как хотела всегда лепить кувшины, раскрашивать посуду, делать бусы. Неосуществленные нерастраченные желания, которые она откладывала на потом, убивала в зародыше, топила в обыденной суете, толпились, толкались, напоминали о себе бесцеремонным "а я?...меня не забудь! не потеряй".

Оказывается, в чужых мечтах можно было реализовать собственные!

— А потом, помни, я буду все время тебя любить. Каждую секунду и всю жизнь. И ты будешь ходить всегда беременной.

Он сказал главное. Она согласно промолчала. Отсутствие слов иногда важнее наличия...

— Я хочу в твою мечту, — грянул вердикт.— И еще я хочу тебя...

Глава 16. Без названия

— И еще я хочу тебя...

Тата не поверила собственным ушам. Два года она не произносила этих слов. Два года почти не испытывала желания. После отношений с ИМ, секс перестал доставлять радость. Во всяком случае, с единственным мужчиной, рижским воздыхателем, допущенным до тела, ощущений было мало.

Пока длилась прелюдия: разговоры, взгляды, поцелуи, ласки все было нормально. Возбуждение щекотало нервы. Внизу живота разливалось тепло. Однако, едва наступал миг перехода из не секса в секс, на голову, словно выливали ушат холодной воды. После чего грядущее мероприятие казалось чем-то сродни казни, а за спиной будто бы возникал конвоир с нацеленным в спину штыком.

Больше всего в эту минуту хотелось остановить распалившего мужчину. Но обижать ни в чем не повинного человека, который к ее настроениям не имел ни малейшего отношения, было неудобно, да и не честно. Поэтому Тата покорно следовала развивающему сценарию.

Нет, если б покорно — было б полбеды! Но протестуя против насилия, мозг упорно держался за здравомыслие и вел неустанную ревизию происходящего, бесстрастно выверяя, сколько и чего было получено-потрачено. Потом случался или не случался оргазм. Бывало по-разному, но даже на пике удовольствия ощущениям не хватало размаха, способного затмить воспоминания о конвоире, эшафоте и итоговом балансе "ты мне-я тебе".

— Какая же ты красивая...— прошептал восхищенно Линев. — Какая же ты у меня красивая.

В ответ Тата грустно улыбнулась. С Никитой она снова почувствовала себя жертвой. И снова повела аудит...

"Ты мне"...Никита любил долгие прелюдии и с таким упоением целовал и нежил ее тело, что порцию "Я тебе", дабы достойно расплатиться за полученное удовольствие, пришлось увеличить чуть не вдвое. Зато теперь, когда правила этикета были соблюдены, а баланс "дал-взял" выстроен, можно было переходить к непосредственному акту соития. И другой мужчина на месте Линева так бы и поступил. Чего тянуть? Никита и так уже показал себя благородным мачо, который заботится об ощущениях партнерши.

Однако Никита не унимался. Пришлось напрячься и выступить со встречной не менее показательной инициативой. После этого оттягивать финал уже не имело ни малейшего смысла. Но у Никиты на сей счет оказались собственные планы.

Снова поцелуи везде и всюду, снова руки там и сям, снова нежности на сбитом от страсти дыхании...Показатели в графе "ты мне" росли, как дрожжах, а Линев все давал и давал, давал и давал, и не думал останавливаться.

Тата сама попыталась ускорить процесс. И встретила отпор.

— Не торопись, — попросил Никита. — Я хочу тебя любить долго-долго...Хочу перецеловать каждый сантиметр твоей кожи...Каждый миллиметр...Каждую клеточку...

Спорить было глупо и, устроившись удобнее, Тата отдалась во власть мужским желаниям. Голова при этом работала ясно. Прямо классика жанра: муж пыхтит, "трудится", а благоверная разглядывает потолок и размышляет пора белить потолок или можно еще повременить. Впрочем, потолок Тату не волновал. Она лежала, вбирала в себя Никитину страсть, чувствуя, как чужая нежность постепенно растворяет собственное напряжение и как опытный экспериментатор отмечала происходящие перемены.

Женский глянец утверждает, что среднестатистические мужчины (для демонстрации себе и партнерше джентльменских намерений) готовы оттянуть вожделенный оргазм на пятнадцать минут. Никита, желая разнообразить эротические впечатления, посвятил прелюдии уже полчаса. За это время она успела возбудиться и подостыть, причем несколько раз. Что характерно, если сначала "обнуление" вызывало разочарование, то потом перестало волновать вообще.

Однако затянувшееся "шоу" привело к интересному эффекту. Волны нарастающей и спадающей ажиотации как-то незаметно убаюкали и растворили ставший привычным тотальный контроль. С одной стороны это было хорошо: расслабиться всегда приятно. С другой, контроль обеспечивал защиту, и без него оказаться в чьей-то власти было просто страшно.

"Я ему тоже не доверяю... — горькая истина не имела непосредственного отношения к Никите ибо недоверие давно и прочно стало формой общения с сильным полом. — Мало того, я сопротивляюсь...Что же делать?"

Линев знал ответ на этот вопрос. Он продолжал свою нежную игру, и в какой-то момент Тата почувствовала, как проваливается в забытье. Мозг успел уловить последний трезвый сигнал, а потом толи частично отключился, толи перешел в измененное состояние, похожее на "парение". Так или иначе, эмоции перестали сказать вверх-вниз, и, обретя устойчивость, перевели восприятие в иные сферы.

"Если бы Никита сейчас предложил связать мне руки, я бы согласилась", — возникшая мысль вызвала сильное удивление и стала последним осознанным порывом. Засим голова опустела, а на душу снизошло ощущение свободы. Больше не существовало взаимозачетов, не было желаний, страданий, сознания, жертв, палачей, конвоиров и эшафотов. Ничего не омрачало абсолютный праздник тела. Даже ожидание финального аккорда и предвкушение его. Жизнь сконцентрировалась в "здесь и сейчас", и эти "здесь и сейчас" были наполнены до краев Никитиной и ее нежностью.

Потом словно прорвало плотину...

Если Никита в этот момент мог соображать, то непременно отметил бы, что поведение Таты напоминало метаморфозы, произошедшие с его мечтой в тот дождливый полдень, когда он впервые размечтался о зеленоглазой директорше. Но Никите было не до аналитики. Он был счастлив и лишь ощущал перемены, происходящие в партнерше, потому что сам был объектом этих самых перемен.

Тата, словно мертвая царевна из сказки, ожила под его поцелуями. Силой наполнились объятия, жадными стали губы. Исчез вкус терпеливой покорности, с которой она отмеряла свои действия. Возник огонь, и он чуть не спалил Никиту.

Когда, переполненная до краев воскресшей чувственностью, Тата, не удержавшись в пределах нормы, обрела облик звериный, хищный...

когда сексуальный голод, подавленные инстинкты, взнузданное волей вожделение выплеснулись наружу...

когда страсть, перестав быть страхом, стражем и страданием, стала стимулом к поступку...

когда Тата дикой волчицей бросилась на него, впилась ногтями, сжала зубы...

когда, не ласку несла, а боль, не нежность дарила — лила кровь...

когда опасная, злая, безжалостная, как всякая разрушительница; крушила свою мглу бесчувствия его страданием...

он не пресек извращенную, изощренную жестокость, с которой ему причиняли страдания. Устоял, вытерпел боль, вытер кровь и, перехватив женские руки, развел их в стороны, зажал своими. Вошел в Тату, грубыми тычками усмирил беснующуюся партнершу и под дробные удары сердца зашелся в частном ритме.

Но и под тяжестью тяжелого мужского тела Тата не желала успокаиваться. Рвала зубами плечи Никиты, в бессильной тщетной ярости мотала головой, выла и, лишь дойдя до финала исступленной гонки, застыла в оргазме. Вслед за ней рухнул в сладкое беспамятство и Линев.

Реальность вернулась цокотом минутной стрелки. "Что это? — подумала Тата. — Как это?"

Они занимались сексом три часа кряду...

На лбу Никиты блестели огромные капли пота...

Одна, самая крупная, текла по щеке...

"Так не бывает..." — новая мысль не отличалась оригинальностью.

Впрочем, этого и не требовалось. Пришло время банальных истин.

— Тата, Таточка...Я тебя так люблю...— шептал Никита. Он лежал, уткнувшись в подушку лицом, опустошенный, обессиленный. Голос доносился, как из бочки. — Господи, это же просто невозможно передать словами, как я тебя люблю.

Тата прижалась щекой к широкой груди, уткнула губы под гордо вздернутый подбородок и призналась горбику кадыка.

— Я тебя тоже люблю.

— Как?

— Очень сильно.

— А конкретнее...

— Больше жизни, больше себя, больше всего на свете.

Линев удовлетворенно засопел, улыбнулся и закивал, дальше мол, давай...

— Я все сказала.

— А когда ты поняла, что любишь меня?

— Не знаю. Сейчас, мне кажется, что тебя любила всегда.

— А я влюбился с первого взгляда. Зашел к тебе в кабинет, увидел и пропал. Вот ведь как случай распорядился.

— Ничего случайного не бывает...

— Согласен. Ты мне была уготована судьбой, и я тебя просто, наконец, нашел.

— А я тебя.

— Тогда ...— Никита высвободился из объятий, поднялся, подошел к столу, достал из ящика небольшой предмет, вернулся в постель. Он сосредоточен и серьезен. Почти суров.