Перемирие

— Надо его хоть внутрь затащить, — сказала я, глянув на безвольное тело дарсая, — Холодно же.

— Ладно, я сам.... Слушай, ты, правда, это чувствуешь? — спросил он, нагибаясь над дарсаем и отодвигая его тело от перил, — Теперь-то я и сам вижу, но как ты это сразу поняла?

Тело дарсая завалилось на бок; веклинг нагнулся и осторожно поднял его на руки. Напрягся. Дарсай весил, конечно, меньше его, но, в сущности, не намного.

Веклингу пришлось сильно нагнуться, когда он проходил в дверь. Я пошла за ним.

Мы оказались в узком и тесном, но с высоким потолком коридоре; перешагнув через порог, веклинг сразу выпрямился. Внутри было темно, в воздухе словно висела пыль — так явно ощущался ее запах, и на полу лежал толстый пушистый слой пыли. Веклинг прошел несколько шагов и бережно посадил дарсая возле стены. Я села рядом. Полоса сероватого света падала от двери, но не достигала того места, где были мы.

— Тяжело было его нести? — спросила я.

— А ты как думаешь?

Я улыбнулась и закрыла глаза. Здесь не было ни снега, ни ветра, и казалось, будто здесь теплее. Я чувствовала себя слегка опустошенной. Дарсай все еще отсутствовал, я слышала его тихое редкое дыхание, и мне было грустно. Я слышала, как веклинг сел на пол и тихо вздохнул. Сонная тишина повисла над нами. Наверное, впервые за последние пятнадцать лет здесь, в этом коридоре, слышно было живое дыхание. Мне хотелось спать. Наконец, я оказалась в относительном тепле, и меня вдруг стало клонить в сон. Я пододвинулась ближе к дарсаю, прислонилась головой к его плечу, вдохнула его запах и скоро заснула.

Или скорее задремала. Я спала тревожно, то засыпая, то просыпаясь, вздрагивала от холода, и снова засыпала. Веклинг тоже спал, душа дарсая все где-то бродила. Я просыпалась и чувствовала, как он дышит. Я могла увидеть, и я почти видела — на грани яви и сна — те места, где он находился. Каждый раз, увидев признак, границу тех миров, я вздрагивала и просыпалась, но, не успевая осознать того, что нелепо спать рядом с ушедшим Вороном, если я не хочу последовать за ним, снова засыпала и снова видела границы тех миров. Может быть, я была единственной, кто мог, не достигнув определенного возраста, попасть в те миры, но я не испытывала особого желания сделать это. Мне и первого раза вполне хватило. Мне те миры не казались особенно привлекательными, ведь мне не было еще и тридцати. Мне было еще рано туда, слишком рано.

Но потом усталость взяла свое, и я провалилась в глубокий сон. Я спала и видела ландшафты чужих странных миров. Я видела блистающие серые скалы, я видела, как по этим скалам скачут, словно горные козы, зеленые кусты с розоватыми цветочками. Они выбирали себе место и укоренялись там, и после этого сидели смирно, лишь шелестела листва на ветру. И вдруг вся картина взволновалась, словно отраженная в озере, по которому пробежала рябь, и исчезла. Это была иллюзия. За ней последовала другая и третья, и они пропали тоже. Наконец, я снова увидела ту равнину и четкую линию горизонта, словно прочерченную по линейке, и алый солнечный диск в небе, не излучающий сияния. Это былмир не такой, как наш, например, это был мир, созданный мыслью, мир абстракций. Я смотрела на него и вдруг поняла, что осталась одна. И на меня обрушился ужас, я озиралась вокруг, не ощущая ничьего присутствия, и не знала, что делать и как быть. Боги, если я не смогу вернуться? Неужели он оставил меня — одну?..

Неподвижный, сухой, странный воздух окружал меня. Я не видела своего тела, я не во плоти была здесь.

Я очнулась оттого, что кто-то тряс меня — как тряпичную куклу, ей-богу. Оба Ворона склонились надо мной; открыв сонные глаза, я увидела над собой их встревоженные лица. Кто из них тряс меня, я не поняла; увидев, что я открыла глаза, они оба отодвинулись от меня, сероватый свет осветил их измученные лица, до того скрытые в тени. Дарсай провел рукой по своим растрепанным волосам, удивительно мне напомнив веклинга этим жестом, и облизал губы.

— Ладно, — сказал он хрипло, — все в порядке

Он медленно, с явным трудом поднялся на ноги и прошелся по коридору. И вдруг обернулся к веклингу.

— Черт! Но ты куда смотрел?! Ее вообще нельзя было подпускать ко мне!

— Но я не знал, что...

— Чего ты не знал?! Тебе, что, еще пятидесяти не исполнилось?!

— Не ори на меня. Откуда я мог знать? Я за всю свою жизнь не видел Охотника рядом с ушедшим Вороном.

— А кто такие Охотники, ты тоже не знаешь? Что они за создания, ты не знаешь? Для чего они существуют? Черт тебя подери! Ей двадцать четыре, она могла навсегда там остаться, она не смогла бы найти дорогу назад!

— Все же хорошо, — сказала я робко, — Успокойся.

Дарсай посмотрел на меня со странно искаженным, озлобленным лицом и вдруг зажмурился. Он пошатнулся, отступил на шаг, прислонился спиной к стене и вдруг осел на пол. Я вскрикнула и хотела встать, но веклинг движением руки остановил меня. Веклинг сам встал, подошел к дарсаю и что-то тихо сказал ему по-каргски. Тот ответил, я слышала его голос, но не разобрала слов.

— С ним все в порядке? — спросила я.

— Все нормально, — хрипло сказал дарсай.

Тут уж я сама закрыла глаза.

Вышло все, конечно, ужасно глупо, но, видно, мы все трое дошли уже до такого состояния, что не способны были критично относиться к своему поведению. Веклинг опустился на пол рядом с дарсаем, и мы сидели так и молчали, почти не глядя друг на друга. А воздух темнел — приближалась ночь. Сумерки все сгущались, я смотрела туда, за дверь, повернув голову и прижавшись щекой к стене. Снаружи шел снег, он белел в сумеречном воздухе; и в коридор уже намело снега.

Наконец, Вороны зашевелились. Дарсай поднялся на ноги и, протянув руку, помог веклингу встать.

— Идем, тцаль, — сказал дарсай, не оборачиваясь, — Скоро стемнеет.

Медленно мы двинулись по коридору, Вороны впереди, я за ними. Становилось все темнее по мере того, как мы углублялись в коридор. Дарсай замедлил шаг, дожидаясь меня, и пошел рядом. Он не заговорил со мной, не дотронулся до меня, просто шел со мной рядом, и я чувствовала в темноте исходящую от него усталость. Я тоже молчала.

Веклинг, шедший впереди, открыл какую-то дверь, и сероватый сумеречный свет хлынул на нас. Коридор продолжался дальше, за дверью шла лестница вниз. Веклинг стоял у двери, мы подошли и остановились тоже. Неширокая лестница степеней через двадцать заворачивала, и на площадке внизу было два высоких узких окна.

— Куда пойдем? Куда пойдем, тцаль?

Я подняла голову и снизу взглянула на веклинга (как маленькой девочке, мне приходилось задирать голову, чтобы посмотреть ему в лицо), желая узнать, не шутит ли он. Но ни тени юмора не было в его худом измученном лице, хотя мне и почудилась легкая насмешка в его голосе.

— Брось монетку. Мне-то откуда знать?

— Но ведь это твоя крепость, — сказал веклинг. На этот раз он явно смеялся надо мной.

Резкие слова уже готовы были сорваться с моего языка, но рука дарсая вдруг легла на мое плечо.

— Не надо, тцаль, не заводись. Пойдем по лестнице, там светлее.

И я подчинилась. Моя там это была крепость или не моя, но куда дальше идти, я и впрямь не знала.

Мы проходили пролет за пролетом, оставляя четкие следы в густой серой пыли. Кое-где с перил и потолка свисала пыльная паутина. Какое это было тоскливое и заброшенное место! Все здесь напоминало семейный склеп, который не открывали несколько десятилетий. Наши шаги гулко отдавались в пустых каменных коридорах. Вот именно, пустых. Это был пустой дом, дом с привидениями. Как сказал поэт:

У могильных руин

Не осталось последних хозяев.

Бесприютные души

Избрали какую страну?25

На каждом этаже были двери, но ни одну из них Вороны не стали открывать. Я послушно шла за ними, не возражая и даже не пытаясь заглянуть в какой-нибудь из этажей, впрочем, мне все равно было, что бы там ни находилось. Я чувствовала себя маленькой девочкой, совсем глупенькой, — перед вороньим молчанием, перед их возрастом, перед этими худыми спинами, обращенными ко мне. Это чувство сковывало мои уста, заговорить я так и не решилась.

Наконец, мы спустились на первый этаж, и веклинг с усилием отворил небольшую каменную дверцу. Пригнувшись, он прошел в дверь, за ним последовал дарсай. Мне даже не пришлось нагибаться, но я вошла и остановилась, удивленная.

Я ожидала, что окажусь в темном коридоре, а вошла в огромный серо-призрачный зал. Вороны оглядывались по сторонам. Сумерки наполняли тронный зал Кукушкиной крепости. Здесь все было серым — и стены, и пол, и резной потолок, и тонкие колонны. Из-за этого казалось, что зал полон призраков, что они толпятся здесь, ожидая нас. Я прошла между Воронами и медленно пошла по залу, переступая с пятки на носок и прислушиваясь к приглушенному звуку своих шагов. Я была зачарована. У дальней стены на небольшом возвышении стояло каменное кресло. Я подошла ближе. Изголовье кресла пересечено было длинной глубокой царапиной, рядом с креслом, на ступенях в мохнатой пыли лежала зазубренная секира. В странной задумчивости я смотрела на нее. Лезвие источено было ржавчиной, которая когда-то была кровью. И наверное, родной мне кровью.

— Здесь была битва, — раздался за моей спиной голос веклинга, — Но очень давно.

Я зябко передернула плечами. Слышно было, как Вороны бродят по залу — тихими, мягкими шагами, какими они ходят в степи, так, что ни одна травинка не шелохнется. Мне было легче оттого, что они здесь. Они были частью моего мира, они были привычными.

Я бросила секиру. Она звякнула об каменные ступени, и с этим звуком что-то словно оборвалось во мне. Я ощущала, что Вороны охвачены любопытством, но что чувствовала я сама, я не понимала. Мне было просто тягостно находиться здесь.

Ах, милостивые боги, ведь это все принадлежало мне! В глазах северян, и князей, и простолюдинов, именно я была владелицей окружавшего меня безмолвия, пустых коридоров, заброшенных комнат.

И лишь потому, что последняя в роду Даррингов уродилась Охотником, безмолвию здешнему суждено стать вечным. Я могла родить множество детей, но все они принадлежали бы Границе. Мои дочери никогда не достались бы Кукушкиной крепости.

А впрочем, я не думала, что обзаведусь уж множеством детей. Мне скоро должно было сравняться двадцать пять, но я рожала лишь однажды, и ребенок мой скоро умер.

А ведь бывают женщины, что приносят по ребенку всякий раз, как мужчина коснется их. А беременность далась мне так тяжело, и роды были не из легких. И главное — перенести все это лишь затем, чтобы мой маленький сын умер, еще не научившись даже ползать!

А я вдруг... я вдруг подумала. Если он....

Ведь я могу родить Ворона!

Дарсай стоял совсем недалеко и вполне мог бы читать мои мысли; я быстро оглянулась. Он так внимательно рассматривал колонну, словно ему работу резчика предложили оценить. Веклинг куда-то делся.

Захочет ли он близости? Нет. И да.

Схватка Ворона и Охотника дарит порой обоим великое, ничем не объяснимое чудо. И, встречаясь в степи, мы бросаемся друг к другу, словно влюбленные после долгой разлуки. Ибо можно пройти долгий путь до хэрринга или сонга, а можно получить все сразу — под чужим мечом, вслушиваясь в чужую душу.

Что мы обретем в телесном единении — если он читает меня, как развернутый свиток, если я чую каждое движение его души? Ведь я не женщина для него, нет. Я — Охотник. А кто он — для меня?

Все это лишь слова. Они ничего не объясняют. Воронов и Охотников тянет друг к другу, словно магнитом; они для нас ключ, мы для них — замок, поодиночке нам не отпереть двери этого мира. Мы любим смотреть в чужие души, ведь сами по себе мы — ничто, лишь в единении с противником мы становимся чем-то.

И — да, он решится на близость со мной, рано или поздно решится. И не физическое желание будет двигать им, а единственно — любопытство, последнее, что заставляет жить далеко зашедших на пути Духа.

Все это так, но если... если я.... Ведь женщина я все-таки. Вдруг я забеременею?

Не будет ли этот ребенок в какой-то мере тем, что называют тайцзи Границы?

Темнело просто на глазах — как всегда бывает в начале зимы, до дня зимнего солнцестояния. Дарсай обнял меня за талию, и я с удовольствием прислонилась к нему. Запрокинув голову, я заглянула снизу в его лицо. Он еле заметно улыбнулся мне, но улыбка его была мимолетной, она появилась и исчезла, как луч света, сверкнувший в разрыве между туч. Да, он совсем измучился. Но странно — это совсем не беспокоило меня, не затрагивало моего сердца. Я любила его, но тот первый период любви, когда я видела каждое его движение, и это вызывала у меня почти физическую боль, прошел — как-то очень быстро. Ведь было время, и не так давно, когда само его существование причиняло мне боль. Выраженное словами, это кажется странным, но я всегда считала, что боль всегда сопровождает подлинную любовь. Но теперь этот период миновал, и существование его в мире стало для меня привычным. И его боль, его усталость тоже стали для меня привычными. Как скоро это случилось, даже не вериться.

Вдруг до нас донесся крик веклинга:

— Эй! Здесь вода!

Мы оба обернулись. Дарсай снял руки с моей талии и облизал пересохшие губы. Мы постояли так секунды две, а потом бросились на крик веклинга.

Пробежав темным коридором, мы ворвались в темное помещение, шаги наши, гулко отдававшиеся в каменном коридоре, зашуршали по песчаному полу. Воздух был холодный и сырой, пахло водой. Веклинг чиркал кремнем, в темноте вспыхивали красноватые искры. Наконец, веклинг запалил факел. В чадящем свете я увидела, что мы были не в комнате, а в пещере, большую часть которой занимало подземное озеро. Черная вода была неподвижна и маслянисто блестела в свете факела. Веклинг, повернувшись к нам спиной, укреплял факел в держателе. Факел качался, и черные тени метались по стенам.

Дарсай шагнул к озеру и вдруг рухнул в воду. Ледяные брызги разлетелись в разные стороны дарсай жадно пил, опустив голову. За моей спиной раздался голос веклинга.

— Ну, вода здесь, по крайней мере, есть, — сказал он, подходя ко мне, — Холодно только, как в склепе.

Дарсай поднялся на ноги, вытирая мокрое лицо. С его кожаной рубашки и штанов текла вода. Я напилась, легла на песок и закрыла глаза. Было, и правда, очень холодно. Вороны тихо говорили о чем-то, но я не прислушивалась к их голосам. И предпринимать какие-то действия не хотелось. Не сейчас. Лучше я отдохну.

Глава 13 Кукушкина крепость.

О, моя крепость. Как смешно это было, как нелепо, но она — моя, и я чувствовала это всем своим существом. Даже если я уйду и никогда больше не вернусь сюда, она все равно будет принадлежать мне так же, как и я буду принадлежать ей. Теперь я понимала это.

Мы разбрелись по крепости — кто куда. Я ходила по коридорам, оставляя следы в пыли, слушая звук своих шагов и нюхая застоявшийся воздух; выглядывала в узкие окна и смотрела на горы, окружающие крепость. Кое-где на горных склонах гнездились белые снежные пятна.

Наконец, я спустилась в тронный зал. Из всех помещений крепости зал этот мне нравился больше всего.