Не будите Зверя!

Им противостояли 'Суперы' (oт Homo Superior) — принципиально новая порода людей, рожденная не в муках эволюции, а в стерильных лабораториях. Операция на оплодотворенной яйцеклетки стоила дорого, очень дорого. Фактически ее переписывали, встраивая отобранные гены величайших умов, атлетов и долгожителей истории. Таким образом пытались создать идеального человека — венец генной инженерии и подавляющее большинство суперов родилось в среде наследственной промышленно-банковской знати. Воспитание в семьях и закрытых учебных заведениях предопределило снобизм суперов и презрение к 'обычным' людям. А осознание собственного генетического превосходства только усилило презрение.

Суперы обладали абсолютным здоровьем — их иммунная система неуязвима для вирусов и рака, а тела не знали возрастной деградации. Их жизненный цикл растянулся на три столетия, что кардинально меняло само восприятие времени, истории и наследия. 'Рядовой' супер легко завяжет стальную трубу в узел и без труда обгонит 'обычного' чемпиона мира по бегу. Но главным их оружием стал интеллект, который на порядки превосходил обычный человеческий. Они мыслили быстрее, видели сложнейшие причинно-следственные связи и могли обрабатывать информацию с компьютерной скоростью.

Это породило новую, жесткую социальную иерархию. Суперы, с их превосходством в здоровье, интеллекте и долголетии, монополизировали власть, богатство и доступ к передовым технологиям. Они стали правящим классом, аристократией по праву 'золотой крови', а обычные люди были отброшены на дно социальной лестницы. Они обслуживали инфраструктуру, работали на рутинных производствах и влачили жалкое существование в перенаселенных, серых мегаполисах, полностью завися от решений, принятых в залах заседаний, куда им не было доступа. Мир превратился в систему совершенного, основанного на биологии, апартеида, где место каждого человека предопределено генетическим кодом.

Вспышка ярости была внезапной и бурной. Горячая, кислая волна подкатила к горлу. 'Если бы взгляд мог жечь, этот позер уже корчился бы с прожженным позвоночником под колесами своего самолета', — пронеслось в голове. Суперов, новоявленных хозяев планеты, несмотря на все старания дистанцироваться от грязи жизни, он ненавидел.

А аэропорт жил привычной, равнодушной жизнью. Гигантский механизм, в котором из-за прихоти одного из новоявленных хозяев жизни лишь незаметно щелкнуло шестеренкой, отложив полет пятисот человек.

'Хорошо, что сейчас меня никто не видит'.

Он закурил, с силой затянулся сигаретой, пытаясь взять себя в руки, вновь обрести привычную оболочку холодного безразличия.

Спустя час он сидел в тесном кресле джампера. Ухоженная стюардесса вещала что-то о технике безопасности.

* * *

Джон Баррух восседал в кресле из шлифованной белой кожи салона своего частного джампера. Его поза — расслабленная, почти небрежная — напоминала хищника, дремлющего на солнце. Именно в этот миг за его спиной возникла тень.

Не было ни звука, ни скрипа пола — лишь едва уловимо сдвинулась молекулярная плотность воздуха, изменилось давление в пространстве, заставив кожу задрожать от инфразвуковой ряби. На периферии зрения, в том самом сегменте, куда его нейроинтерфейс проецировал служебные данные, всплыло изображение с камер наблюдения салона. Технология, по законам большинства государств разрешенная к применению лишь в медицинских целях. Чего невозможно сделать с помощью больших денег, возможно с помощью очень больших! Дверь отъехала в сторону, и в проеме возникла безупречная фигура в белоснежной рубашке — официант с блюдом в руках.

Джон повернул голову с такой плавной, почти механической точностью, что это движение казалось страшнее самого резкого броска.

Официант замер, застигнутый врасплох мгновенной реакцией. На долю секунды щеки побелели, а в глазах, широко распахнутых, вспыхнул животный, неконтролируемый страх. Тот самый, что испытывает лань, увидев в чаще тигра, которого только что искала взглядом. Он попытался сглотнуть, напрячь лицо в услужливую маску, но было поздно. Баррух уже увидел. И ему стало интересно.

— Кофе, сэр? — голос юноши дрогнул, выдавая попытку не показать страха. На серебряном подносе в его руке дымилась фарфоровая чашка, — Гватемальский, как вы любите.

Вместо ответа Баррух позволил взгляду скользнуть по хрупкому запястью официанта, держащему поднос, мысленно прикидывая, с какой силой необходимо сжать его, чтобы кости хрустнули, как сухие ветки. Он вспомнил вчерашнюю охоту. Тот 'обычный' чемпион по бегу, которого он с таким азартом преследовал по ночному лесу, оказался на удивление хрупким. Хруст, с которым сломалось его тело при столкновении, был разочаровывающе тихим, почти приличным. Не та энергия, не тот выброс. Ожидалось большее.

Он снова устремил пристальный взгляд в глаза официанту, в тужащуюся затянуться пленку страха. Этот страх был ему приятен. Это был единственный подлинный продукт в этом мире, который еще могла произвести старая, несовершенная порода людей.

— Благодарю вас, — мягко произнес Баррух, низкий, идеально модулированный голос прозвучал как приговор и небрежным жестом указал на столик перед собой. Чашка на подносе едва заметно задрожала, — Будьте любезны, не отвлекайте меня. Мне требуется сосредоточиться.

Баррух точно знал, кто истинные хозяева этого мира. Их не больше полутора тысяч. И каждого он знал лично. И боятся их — это разумная позиция для хомика (презрительное наименование в среде суперов обыкновенных людей). Суперы — разумные пастухи, ведущие бестолковое человеческое стадо к высшему порядку, который сами хомики постичь не в силах. Даже в их собственных древних текстах была эта истина: 'Повинуйтесь наставникам вашим и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших...' А жизнь отдельного хомика — ничто, даже меньше чем пыль под ногами супера!

— Хорошо, сэр! — официант с безупречным, почти церемониальным поклоном отступил, растворился в полумраке салона. И только за поворотом, вдали от всевидящего взгляда, позволил себе выдохнуть, ощутив, как с плеч сваливается невидимая тяжесть.

Баррух повернулся к иллюминатору, к плывущим внизу белоснежные, словно платье невесты, хлопьям облаков. Охота была неудачной. Казавшаяся легкой 'дичь' ушла, а убила одного из них. Конечно, неудачники и слабаки должны уходить, а этот ничего не сможет сделать, а всплывет — убьем. Да и в любом случае, пусть хоть где прячется, найдем и убьем! Он помнил русскую поговорку — что-то о том, что главное посмеяться последним. Лучше, над трупом врага. А он ничего не забывал. Никому ничего не спускал с рук. И всегда добивался цели...

Тишина стояла звенящая, густая, пронизанная удушающими запахами влажной зелени и гниения. Сельва, словно живой и хищный организм, смыкалась за спиной, а он сам, высший хищник, неумолимо шел по следу. Его тело — идеальный механизм, отточенный генной инженерией, — двигалось бесшумно и эффективно, без единого лишнего движения. Дыхание было ровным, пульс спокойным. Так он мог идти сутками.

Тропическая, влажная жара, которую Джон Баррух так не любил, сегодня не могла испортить настроение. Воздух, густой и вязкий, казался шелком, обволакивающим мускулы. Сегодня был тот самый день. День Дикой Охоты. Ритуал, возведенный в культ, который отделял полубогов от смертных.

На губах играла сладкая улыбка, и ему почти физически чувствовался вкус — медный привкус страха и крови жертвы. За спиной плавно покачивался эфес меча. Огнестрельное оружие? Слишком банально, слишком милосердно. Пусть добыча верит, что у нее есть шанс. Иллюзия надежды делала финал особенно пикантным.

Внезапно тишину разорвал резкий хлопок. Это палил Генри Смит.

'Какое вопиющее отсутствие сдержанности', — констатировал с ледяным спокойствием. Бывший вице-президент Всемирного банка метался где-то впереди, тратя патроны на тени. Грубый, нетерпеливый, он верил, что скорость и сила решают все. Он упускал из виду фундаментальный принцип: истинная охота — это не спорт. Это искусство. Танец, где последний па — смертельный удар клинка.

'Бах!' — прозвучал очередной выстрел.

'Прямолинейность — признак неразвитого ума', — мысленно усмехнулся Баррух. 'Истинный хищник полагается на чутье. На ту силу, что возводит нас в ранг полубогов'.

Перед ним открылось болотце, за которым зиял овраг. И здесь... здесь след особенно ярок для восприятия: примятая трава, аккуратно сломанная ветка. 'Теплее...' — сердце учащенно забилось не от усилия, а от охотничьего азарта. 'Игра приближается к развязке'.

Он спустился в овраг. Теплее... Еще теплее! Дикая Охота — как же ты сладостна! Это охота на самое хитрое и изворотливое животное — на человека. И нет большего удовольствия, чем ее удачное завершение: одним ударом срубить голову.

И тут Баррух ощутил страшный, в самое сердце, укол — опасность. Что-то здесь не так. То ли на пределе слышимости уловил нечто, напоминающее короткий визг собаки, то ли слишком уж азартно растрещались тропические птицы — а они, известно, провожают трескотаньем, перепархивая с ветки на ветку, и крупного зверя, и человека. А может, все дело в неописуемом словами, но знакомом понимающему чутье, то ли зверином, то ли животном, то ли атавизме, то ли новом приобретении — седьмом чувстве суперов...

Рука сама потянулась к рукояти меча. Сталь блеснула в пробивающемся сквозь листву свете.

Он увидел недвижное тело и осторожно подкрался.

Генри Смит лежал ничком, а из шеи торчала рукоять ножа. Глаза, остекленевшие, смотрели в никуда. И самое страшное — его ружья не видно рядом.

'Значит, вооружен', — молнией пронеслось в голове Барруха. 'И не просто бежит... а охотится в ответ'.

Все шутки, вся бравада мгновенно испарились, уступив место холодной, кристальной ярости. Жертва посмела. Посмела поднять руку на одного из избранных. На супера! Овца не просто вышла из повиновения — она покусилась на пастыря. Если одна убьет пастуха, все стадо может выйти из-под контроля. И тогда его, возможно, придется... переформировать. Ради его же высшего блага, разумеется.

Резким движением вытащил из кармашка на ремне спутниковый терминал, палец с ухоженным ногтем коснулся кнопки.

— Это я. Ситуация 'Икс', — голос прозвучал металлически и ровно.

Поднялся, замер в ожидании докладов. Где-то на границах поместья заработали чрезвычайные протоколы: сотни охранников, дроны, вертолеты — сеть, из которой не уйти никому.

Уголок его губ дрогнул, обнажив в ледяном оскале зубы, достойные волка.

'Хомики... Вечно бодаются лбами о стекло террариума, воображая на что-то способны. Земля меж тем отлажена идеально — тот самый 'электронный фашизм', о котором они так любят шептаться в своих трущобах. И ведь чертовски правы, надо признать.

Нашими городами правят наши суперкомпьютеры. Они считают каждый вдох, отслеживают каждую транзакцию, сканируют каждую произнесенную мысль. Человек рождается с нашим генетическим паспортом, делает первый шаг под прицелом социального рейтинга, а первую игрушку покупает, подписывая пожизненную кабалу. Формально — где-то там еще копошатся парламенты и президенты, жалкие марионетки в устаревшем кукольном театре. Но всем по-настоящему заправляем мы, владельцы транснациональных корпораций! Государства — это просто вывески, под которыми работает наша корпоративная машина.

Удачливый хомик всерьез полагает, что может что-то изменить?

Отлично. Ему докажут, что он всего лишь дичь, осмелившаяся укусить своего бога. И расплата будет медленной. До непотребства медленной и до тошноты кровавой.'

Гнев был холоден и безличен, подобен гнев бога на взбунтовавшуюся паству. Он не мстил за Генри — тот был слаб и недостоин. Он восстанавливал нарушенную гармонию и карал за нарушение священного принципа повиновения. Один неважный хомик должен был стать примером, жертвой, принесенной ради стабильности целого вида.