Не будите Зверя!

Им противостояли 'Суперы' (oт Homo Superior) — принципиально новая порода людей, рожденная не в муках эволюции, а в стерильных лабораториях. Операция на оплодотворенной яйцеклетки стоила дорого, очень дорого. Фактически ее переписывали, встраивая отобранные гены величайших умов, атлетов и долгожителей истории. Таким образом пытались создать идеального человека — венец генной инженерии и подавляющее большинство суперов родилось в среде наследственной промышленно-банковской знати. Воспитание в семьях и закрытых учебных заведениях предопределило снобизм суперов и презрение к 'обычным' людям. А осознание собственного генетического превосходства только усилило презрение.

Суперы обладали абсолютным здоровьем — их иммунная система неуязвима для вирусов и рака, а тела не знали возрастной деградации. Их жизненный цикл растянулся на три столетия, что кардинально меняло само восприятие времени, истории и наследия. 'Рядовой' супер легко завяжет стальную трубу в узел и без труда обгонит 'обычного' чемпиона мира по бегу. Но главным их оружием стал интеллект, который на порядки превосходил обычный человеческий. Они мыслили быстрее, видели сложнейшие причинно-следственные связи и могли обрабатывать информацию с компьютерной скоростью.

Это породило новую, жесткую социальную иерархию. Суперы, с их превосходством в здоровье, интеллекте и долголетии, монополизировали власть, богатство и доступ к передовым технологиям. Они стали правящим классом, аристократией по праву 'золотой крови', а обычные люди были отброшены на дно социальной лестницы. Они обслуживали инфраструктуру, работали на рутинных производствах и влачили жалкое существование в перенаселенных, серых мегаполисах, полностью завися от решений, принятых в залах заседаний, куда им не было доступа. Мир превратился в систему совершенного, основанного на биологии, апартеида, где место каждого человека предопределено генетическим кодом.

Вспышка ярости была внезапной и бурной. Горячая, кислая волна подкатила к горлу. 'Если бы взгляд мог жечь, этот позер уже корчился бы с прожженным позвоночником под колесами своего самолета', — пронеслось в голове. Суперов, новоявленных хозяев планеты, несмотря на все старания дистанцироваться от грязи жизни, он ненавидел.

А аэропорт жил привычной, равнодушной жизнью. Гигантский механизм, в котором из-за прихоти одного из новоявленных хозяев жизни лишь незаметно щелкнуло шестеренкой, отложив полет пятисот человек.

'Хорошо, что сейчас меня никто не видит'.

Он закурил, с силой затянулся сигаретой, пытаясь взять себя в руки, вновь обрести привычную оболочку холодного безразличия.

Спустя час он сидел в тесном кресле джампера. Ухоженная стюардесса вещала что-то о технике безопасности.

* * *

Джон Баррух восседал в кресле из шлифованной белой кожи салона своего частного джампера. Его поза — расслабленная, почти небрежная — напоминала хищника, дремлющего на солнце. Именно в этот миг за его спиной возникла тень.

Не было ни звука, ни скрипа пола — лишь едва уловимо сдвинулась молекулярная плотность воздуха, изменилось давление в пространстве, заставив кожу задрожать от инфразвуковой ряби. На периферии зрения, в том самом сегменте, куда его нейроинтерфейс проецировал служебные данные, всплыло изображение с камер наблюдения салона. Технология, по законам большинства государств разрешенная к применению лишь в медицинских целях. Чего невозможно сделать с помощью больших денег, возможно с помощью очень больших! Дверь отъехала в сторону, и в проеме возникла безупречная фигура в белоснежной рубашке — официант с блюдом в руках.

Джон повернул голову с такой плавной, почти механической точностью, что это движение казалось страшнее самого резкого броска.

Официант замер, застигнутый врасплох мгновенной реакцией. На долю секунды щеки побелели, а в глазах, широко распахнутых, вспыхнул животный, неконтролируемый страх. Тот самый, что испытывает лань, увидев в чаще тигра, которого только что искала взглядом. Он попытался сглотнуть, напрячь лицо в услужливую маску, но было поздно. Баррух уже увидел. И ему стало интересно.

— Кофе, сэр? — голос юноши дрогнул, выдавая попытку не показать страха. На серебряном подносе в его руке дымилась фарфоровая чашка, — Гватемальский, как вы любите.

Вместо ответа Баррух позволил взгляду скользнуть по хрупкому запястью официанта, держащему поднос, мысленно прикидывая, с какой силой необходимо сжать его, чтобы кости хрустнули, как сухие ветки. Он вспомнил вчерашнюю охоту. Тот 'обычный' чемпион по бегу, которого он с таким азартом преследовал по ночному лесу, оказался на удивление хрупким. Хруст, с которым сломалось его тело при столкновении, был разочаровывающе тихим, почти приличным. Не та энергия, не тот выброс. Ожидалось большее.

Он снова устремил пристальный взгляд в глаза официанту, в тужащуюся затянуться пленку страха. Этот страх был ему приятен. Это был единственный подлинный продукт в этом мире, который еще могла произвести старая, несовершенная порода людей.

— Благодарю вас, — мягко произнес Баррух, низкий, идеально модулированный голос прозвучал как приговор и небрежным жестом указал на столик перед собой. Чашка на подносе едва заметно задрожала, — Будьте любезны, не отвлекайте меня. Мне требуется сосредоточиться.

Баррух точно знал, кто истинные хозяева этого мира. Их не больше полутора тысяч. И каждого он знал лично. И боятся их — это разумная позиция для хомика (презрительное наименование в среде суперов обыкновенных людей). Суперы — разумные пастухи, ведущие бестолковое человеческое стадо к высшему порядку, который сами хомики постичь не в силах. Даже в их собственных древних текстах была эта истина: 'Повинуйтесь наставникам вашим и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших...' А жизнь отдельного хомика — ничто, даже меньше чем пыль под ногами супера!

— Хорошо, сэр! — официант с безупречным, почти церемониальным поклоном отступил, растворился в полумраке салона. И только за поворотом, вдали от всевидящего взгляда, позволил себе выдохнуть, ощутив, как с плеч сваливается невидимая тяжесть.

Баррух повернулся к иллюминатору, к плывущим внизу белоснежные, словно платье невесты, хлопьям облаков. Охота была неудачной. Казавшаяся легкой 'дичь' ушла, а убила одного из них. Конечно, неудачники и слабаки должны уходить, а этот ничего не сможет сделать, а всплывет — убьем. Да и в любом случае, пусть хоть где прячется, найдем и убьем! Он помнил русскую поговорку — что-то о том, что главное посмеяться последним. Лучше, над трупом врага. А он ничего не забывал. Никому ничего не спускал с рук. И всегда добивался цели...

Тишина стояла звенящая, густая, пронизанная удушающими запахами влажной зелени и гниения. Сельва, словно живой и хищный организм, смыкалась за спиной, а он сам, высший хищник, неумолимо шел по следу. Его тело — идеальный механизм, отточенный генной инженерией, — двигалось бесшумно и эффективно, без единого лишнего движения. Дыхание было ровным, пульс спокойным. Так он мог идти сутками.

Тропическая, влажная жара, которую Джон Баррух так не любил, сегодня не могла испортить настроение. Воздух, густой и вязкий, казался шелком, обволакивающим мускулы. Сегодня был тот самый день. День Дикой Охоты. Ритуал, возведенный в культ, который отделял полубогов от смертных.

На губах играла сладкая улыбка, и ему почти физически чувствовался вкус — медный привкус страха и крови жертвы. За спиной плавно покачивался эфес меча. Огнестрельное оружие? Слишком банально, слишком милосердно. Пусть добыча верит, что у нее есть шанс. Иллюзия надежды делала финал особенно пикантным.

Внезапно тишину разорвал резкий хлопок. Это палил Генри Смит.

'Какое вопиющее отсутствие сдержанности', — констатировал с ледяным спокойствием. Бывший вице-президент Всемирного банка метался где-то впереди, тратя патроны на тени. Грубый, нетерпеливый, он верил, что скорость и сила решают все. Он упускал из виду фундаментальный принцип: истинная охота — это не спорт. Это искусство. Танец, где последний па — смертельный удар клинка.

'Бах!' — прозвучал очередной выстрел.

'Прямолинейность — признак неразвитого ума', — мысленно усмехнулся Баррух. 'Истинный хищник полагается на чутье. На ту силу, что возводит нас в ранг полубогов'.

Перед ним открылось болотце, за которым зиял овраг. И здесь... здесь след особенно ярок для восприятия: примятая трава, аккуратно сломанная ветка. 'Теплее...' — сердце учащенно забилось не от усилия, а от охотничьего азарта. 'Игра приближается к развязке'.

Он спустился в овраг. Теплее... Еще теплее! Дикая Охота — как же ты сладостна! Это охота на самое хитрое и изворотливое животное — на человека. И нет большего удовольствия, чем ее удачное завершение: одним ударом срубить голову.

И тут Баррух ощутил страшный, в самое сердце, укол — опасность. Что-то здесь не так. То ли на пределе слышимости уловил нечто, напоминающее короткий визг собаки, то ли слишком уж азартно растрещались тропические птицы — а они, известно, провожают трескотаньем, перепархивая с ветки на ветку, и крупного зверя, и человека. А может, все дело в неописуемом словами, но знакомом понимающему чутье, то ли зверином, то ли животном, то ли атавизме, то ли новом приобретении — седьмом чувстве суперов...

Рука сама потянулась к рукояти меча. Сталь блеснула в пробивающемся сквозь листву свете.

Он увидел недвижное тело и осторожно подкрался.

Генри Смит лежал ничком, а из шеи торчала рукоять ножа. Глаза, остекленевшие, смотрели в никуда. И самое страшное — его ружья не видно рядом.

'Значит, вооружен', — молнией пронеслось в голове Барруха. 'И не просто бежит... а охотится в ответ'.

Все шутки, вся бравада мгновенно испарились, уступив место холодной, кристальной ярости. Жертва посмела. Посмела поднять руку на одного из избранных. На супера! Овца не просто вышла из повиновения — она покусилась на пастыря. Если одна убьет пастуха, все стадо может выйти из-под контроля. И тогда его, возможно, придется... переформировать. Ради его же высшего блага, разумеется.

Резким движением вытащил из кармашка на ремне спутниковый терминал, палец с ухоженным ногтем коснулся кнопки.

— Это я. Ситуация 'Икс', — голос прозвучал металлически и ровно.

Поднялся, замер в ожидании докладов. Где-то на границах поместья заработали чрезвычайные протоколы: сотни охранников, дроны, вертолеты — сеть, из которой не уйти никому.

Уголок его губ дрогнул, обнажив в ледяном оскале зубы, достойные волка.

'Хомики... Вечно бодаются лбами о стекло террариума, воображая на что-то способны. Земля меж тем отлажена идеально — тот самый 'электронный фашизм', о котором они так любят шептаться в своих трущобах. И ведь чертовски правы, надо признать.

Нашими городами правят наши суперкомпьютеры. Они считают каждый вдох, отслеживают каждую транзакцию, сканируют каждую произнесенную мысль. Человек рождается с нашим генетическим паспортом, делает первый шаг под прицелом социального рейтинга, а первую игрушку покупает, подписывая пожизненную кабалу. Формально — где-то там еще копошатся парламенты и президенты, жалкие марионетки в устаревшем кукольном театре. Но всем по-настоящему заправляем мы, владельцы транснациональных корпораций! Государства — это просто вывески, под которыми работает наша корпоративная машина.

Удачливый хомик всерьез полагает, что может что-то изменить?

Отлично. Ему докажут, что он всего лишь дичь, осмелившаяся укусить своего бога. И расплата будет медленной. До непотребства медленной и до тошноты кровавой.'

Гнев был холоден и безличен, подобен гнев бога на взбунтовавшуюся паству. Он не мстил за Генри — тот был слаб и недостоин. Он восстанавливал нарушенную гармонию и карал за нарушение священного принципа повиновения. Один неважный хомик должен был стать примером, жертвой, принесенной ради стабильности целого вида.

Глава 3

Марк сидел в салоне джампера, погруженный в мрачные мысли о предстоящей встрече с Анной. Свинцовая тяжесть на душе настолько реальна, что он физически ощущал ее груз, не замечая ни мягкости кресла, ни едва слышного гула двигателей, но внешне выглядел спокойным.

На стене салона зажглась голографическая надпись: 'Внимание, наш джампер прибывает в аэропорт города Нью-Ливерпуль. Просьба пристегнуть ремни'.

Торопливо пробежала стюардесса в короткой юбке, устремила на Марка внимательный взгляд, на девичьем лице расцвела дежурно-соблазнительная улыбка. Но взгляд Марка был обращен внутрь себя, он не отстегивался от кресла и стюардесса, обдав волной аромата цветочных духов, проскользнула мимо.

Ускорение прижало к креслу, и он, поморщившись, бросил взгляд в иллюминатор и наклонился.

Блистательный Нью-Ливерпуль отсюда, с высоты нескольких километров над уровнем моря, казался хрустальной игрушкой, достойной богов, на фоне темно синей простирающейся до горизонта бескрайности моря. Солнечные лучи сверкали в бесчисленных окнах двух десятков небоскребов центра, словно на гранях алмаза. Сферы и капли, соединенные тонкими трубами лифтов, пирамиды и традиционные 'карандаши', вонзались в чрево неба на сотни метров, — все они рассыпали миллионы красных, желтых, белых бликов по изумрудному ковру раскинувшейся на весь город парковой зоны. На головокружительной высоте мерцали полупрозрачные транспортные трубы, словно паутина, связывающая исполинские кристаллы, позволяя жителям и потокам дорогих, словно не ограненный алмаз, электроавтомобилей, перемещаться, никогда не выходя на улицу. Он показался ему таким не уместным. Словно праведник в вертепе.

'Рай... не зря в туристической рекламе называют жемчужиной Западного полушария, — горько усмехнулся Марк. — Идеально отлаженный механизм для идеальных людей'.

На Земле оставалось не так много мест, которые сама природа одарила статусом рая. Один из таких уголков — восточное побережье Северного острова Новой Зеландии. Умеренный морской климат казался созданным для безмятежной жизни: мягкие зимы, когда температура редко опускалась ниже +14 RC, и теплое, но не знойное лето комфортными +24 RC. Воздух здесь чистый и соленый, а зелень поражала почти неестественным, субтропическим буйством.

Именно здесь, в этом благодатном краю могущественная каста 'суперов' — генетически модифицированных аристократов, превосходящих обычных людей во всем, — возвела первый город-сказку, Нью-Ливерпуль. Второй оплот, сияющий Радиэнти, расположился в солнечной Португалии, куда элита мигрировала на зиму, спасаясь от мягкой новозеландской зимней прохлады. Это была жизнь в вечном золотом часе, бесконечный пир для избранных.

Сюда, в сияющий оплот совершенства, сбежала Анна. Мысль обожгла с новой силой. Он смотрел на этот сверкающий мираж, на этот 'ковчег для богов', и видел за ним лишь одно — место, где живет предательница. Восхищения не было. Была лишь тихая, холодная ярость, звонкая, как хрусталь в его стакане. Он приготовился к высадке в личном аду, искусно замаскированном под рай.

Еще через несколько минут, джампер замер напротив сверкающей громады терминала и на стене высветилось объявление: 'Наш полет закончен. Желаем вам всего наилучшего!'