Молния Ками-Сиратаки

— Продолжайте!

Оцунэ пошла прибойной волной; казалось, меч ее мелькает со всех сторон. Тошико откатывалась, только успевая закрываться — как вдруг поняла: Оцунэ косит глазом на трибуны.

Там у нее кто-то есть. Отец, парень, брат, подружка — кто-то важный, для кого эта кобыла сейчас выпендривается. Тошико улыбнулась, впервые за бой почуяв удачу. В поле нельзя думать ни о ком снаружи. Нет никакого “снаружи”. Нет никаких трибун и людей на трибунах. Нет медного рупора госпожи Ямаута, нет белого флага Сиратаки на кузове грузовичка семьи Ивахара, нет… Нет ничего!

Очередной блок; Тошико довернула синай, хрясь в шлем справа! А нефиг на парней оглядываться!

Левый боковой судья показал: красный.

Правый боковой поднял в одной руке оба флажка: прошу совещания.

Сошлись между сопящими девушками; правый судья сказал тихонько:

— Не могу засчитать. Удар прошел вперехлест.

— Стойка идеальна.

— Зато выкрика почти нет.

— Вы правы. Ноль.

Флажки скрещены понизу: торикоси. Удар считается не бывшим.

— Продолжайте!

Снова Оцунэ рвется в драку, чисто тебе лиса с подпаленным хвостом. Точно, есть у нее кто-то на трибуне. Но шутки в сторону, остановить настолько здоровенную кобылу можно единственным способом.

Тошико крутнула синай чуть в плоскость, собралась и решительно шагнула вперед.

Колющий удар в защиту горла; Оцунэ на подшаге самую чуть наклонилась влево. Это хватило: синай соскользнул ей под решетку, с хрустом лопнул и застрял в наполовину сорванной маске.

— ДА ТВОЮ Ж МАТЬ!!!

К госпоже Ямаута начали протискиваться полицейские. Больше никто не осмелился нарушить гробовой покой ни жестом, ни звуком. Стадион в полном оцепенении смотрел на судей; все трое одинаково скрестили флажки понизу: торикоси. Боец не готов отразить контратаку.

Два торикоси — проигрыш.

Проигрыш обидный, но бой получился. В конце-то концов, ты же за опытом ехала? Вот, опыт.

Кто знает, зачем я ехала! Ты мой внутренний голос, если знаешь — говори. Самое время.

Однажды тебе придется самой ответить на этот вопрос. Бывай, до следующего раза, Аварийная.

— Аварийная ситуация, не находите, высокоученый наставник?

— Не нахожу. Кэндо не столько спорт, сколько Путь. Кто не готов к подобному, пусть занимается бонсай или вон, икебаной… Как зовут эту вашу… Ситуацию?

— Танигути Тошико.

— Перспективная брюнетка. Из какого, вы говорите, она додзе?

— Из нашего, высокоученый наставник. Но выступает от поселка Сиракава.

— Я вот смотрю программку… Девочка заявлена еще и в кюдо?

— Да.

— Мне кажется, после столь обидного проигрыша она не собьет ни одного шара. Лук в руках неизбежно задрожит.

— Высокоуважаемый господин наставник, она уже сбила все три. Придется награждать.

— Что ж, если выиграла, то надо награждать. Пойдемте, вручим ей что вы там приготовили.

— Там приготовили… Обед.

— Ага. Сейчас иду.

— Старшая госпожа, позвольте вам помочь.

— Да я нормально вижу. По щеке прошло, вскользь.

— Синяк будет.

— Ерунда, сойдет. Не такое выхватывала.

— Вот, приложите.

— Благодарю, младшая сестра. Скажи, ты не знаешь, откуда у вас в додзе завелась эта бешеная тварь? Ведь не от сырости же!

— Говорят, она живет в Ками-Сиратаки.

— Сиратаки! Ха!

Оцунэ отняла от заплывающего глаза мешочек со льдом. А ведь у нее в Сиратаки брат. По крайней мере, недавно писал, что вернулся туда. Можно съездить. К брату, конечно, съездить: младшая сестра выражает почтение, все такое.

Повод железный: сегодня как раз Танабата. Скоро солнце склонится на вечер, деревенские детишки оденутся в разноцветные юката, возьмут столь же разноцветные милые фонарики, и отправятся по округе, петь под окнами песни. А им за это будут выносить сладости. В таком водовороте никто не обратит внимания на еще одну девушку, пускай даже и с побитым лицом.

Брат обрадуется ей всякой. Хотя бы потому, что никакой иной родни у них не осталось. Вот, а брата можно и поспрашивать: что за юное дарование там взросло? Непонятно…

— Непонятно, почему красной удар не засчитали.

— Так у нее синай сломался. Она осталась без оружия и не может отразить контратаку. Это есть в правилах.

— Но это же потом! А то, что она сперва полморды белой разворотила, аж маску выгнуло — не считается?

— Именно, не считается. Кэндо спорт, а не мордобой. В кэндо считаются только удары, нанесенные правильной частью синая в правильные места. Лупить по плечам-коленям особого ума не надо, а ты вот правую рукавицу сумей так достать, как белой прилетело на втором котэ-ари. Считаются только удар в шлем от виска и выше, потом: по боковинам кирасы, потом: по перчаткам. Перчатки до локтя, вот на всю длину можно бить. Ну и, наконец, колющий в горло. Который у красной не удался.

— А если бы удался?

— Победила бы, это понятно… Ладно, пошли, тут уже ничего интересного не будет. Пошли лучше, апельсинов купим. Что-то я не помню, чтобы раньше лавка с ними сюда ездила.

— А я продавца спрашивал, чего, мол?

— А он что?

— А он говорит: мол, кризис. Поиск новых мест. Он и в Китами ездил, и в Абасири. И даже, говорит, забирался в Вакканай. Если не брешет, конечно.

— Да на что ему врать? Эх, живет парень, катается… Я за всю жизнь дальше Энгару так и не выбирался. Откуда красная, ты говоришь?

— Теперь о ней все говорят. Надо же, как прославила свою Ками-Сиратаки.

— Ками-Сиратаки, значит? — Золотой Мальчик смотрел с трибуны поверх собравшихся. — Новая сельская дурочка. Интересно…

Его охрана двумя ступеньками ниже тоскливо переглянулась. С одной стороны, да: золотая пора юности, самое время крутить любовь. Особенно, если сам богат, красив, молод — ну и правильная семья, это самое главное, конечно. Только прятать его потом от брошенных баб муторно и неприятно; слабое утешение, что охране как раз беспокойство и оплачивают.

— Вы говорите, она занимается тут, в Энгару?

— Да, господин.

— Забавно.

В кармане пиджака запищал телефон. Золотой Мальчик вынул аппарат, открыл, прочел заголовок. А, это опять Оцунэ… Давно же расстались, никак не отлипнет. Да ну ее…

Золотой мальчик решительно стер непрочитанное сообщение.

Сообщение.

Отправитель: Инспектор Фуджита Горо.

Получатель: Звуки арфы.

Содержание: Засветилась на показательных выступлениях. Вероятно, зря.

Зря наставник Нагаэ не взял зонтик! Уж если оделся по моде эпохи Бакумацу, как ходили еще до “черных кораблей” — зонтик стоило бы взять непременно. Самый, что ни есть, исторический предмет. Понадеялся на прогресс, поверил синоптикам? Тогда не следовало надевать старинные хакама с красивой черной накидкой-хаори. Пускай даже наставнику Нагаэ в некоторых случаях именно такая форма и полагается.

А теперь вот, извольте: сезона дождей на Хоккайдо нет, это верно. Но сами дожди прекрасно идут и вне сезона!

Наставнику Нагаэ поневоле пришлось изображать героического самурая — даже мечи за поясом присутствовали! — важно и неторопливо шествующего под ливнем. Ибо сказано в Хакагурэ: “Если дождь начинается неожиданно, ты не хочешь намокнуть и поэтому бежишь по улице к своему дому. Но, добежав до дома, ты замечаешь, что все равно промок. Если же ты с самого начала решишь не ускорять шаг, ты промокнешь, но зато не будешь суетиться.”

Хотел, называется, произвести впечатление… Похоже, произведет, но какое, да!

Сообразив это, наставник Нагаэ чуточку посмеялся над собой. Затем приободрился и тихонько, неслышно в шуме дождя, запел:

— Спроси у чайки, где там селедка? Приплыла она уже? Расправим крылья, словно птицы, “эй!” крикнем волнам за бортом! Все сюда, сюда! Эй, взяли, хай!

Так он дошел от станции Энгару до самых дверей спортивного комплекса, напевая рыбацкую “Соран, соран!” Дождь, разумеется, стих по миновании в нем сюжетно-драматической надобности. Наставник Нагаэ посмеялся и этому обороту судьбы. Толкнул дверь, прошел коридорчиком в уборную и несколько минут потратил, чтобы вытрясти хаори, отжать от воды хакама; кимоно почти не промокло, и бумаги в пластиковом пакете остались целы.

Без бумаг на работу не примут, будь он хоть как правильно одет.

Приведя себя в порядок, наставник Нагаэ знакомой дорогой направился к залу кэндо.

Кэндо по сути занятие не женское. Мужские секции обычно куда больше и активнее. А здесь, на не слишком-то самурайском Хоккайдо, и мужчин-то фехтует не так много. Поэтому всякое событие в мире кэндо разносится здесь куда ярче и шире, чем на многолюдном юге страны и долго еще не сходит со страниц поселковых форумов.

Так что местный наставник, он же владелец клуба, он же главный судья, ничуть не удивился визиту высокоученого наставника Нагаэ, и тут же с подобающими поклонами проводил его на галерею второго этажа, в маленький офисный уголок.

— Я видел ваше объявление о найме тренера, — наставник Нагаэ вынул пластиковый пакет с рекомендательными письмами, обеими руками протянул его руководителю секции, — и предположил, что могу вам пригодиться.

— Вы, безусловно, правы, высокоученый наставник.

Тренер принял бумаги обеими руками, с поклоном. Перелистал все их чисто из вежливости, бережно сложил в пакет и протянул обратно, кланяясь еще ниже:

— И сто тысяч карпов не смогут воспитать одного дракона. С того дня, как мы приняли на обучение эту самую Тошико из Ками-Сиратаки, мы очень сильно ощутили собственное несовершенство на Пути. Признаться, крайне рад видеть здесь именно вас. К чему мне ваши бумаги, учитель? Прошло немало лет, но я помню каждый синяк, что вы мне поставили… Ну, как мы? Взрастим на Хоккайдо чемпионку?

Наставник Нагаэ вежливо и тихо посмеялся. Посмотрел через перила вниз, в зал, где в цепочке фехтовальщиц безошибочно угадал источник беспокойства. Ничего девчонка, красивая.

Красивая девушка в Японии всегда высокого роста, с хорошей фигурой. Такие девушки выглядят взрослыми и уравновешенными даже когда улыбаются. У них правильные и четкие черты лица, которые хорошо смотрятся как с косметикой, так и без; красота их не блекнет с возрастом. Таковы, например, госпожа Ямаута Аки, и ее племянница Ямаута Уэджи.

Брюнетку сходного типажа Синдзи заметил на перроне Фукагавы, когда садился в белый “сороковник” до Масике. Судя по объемной сумке из прочной ткани, девушка ездила в Саппоро за покупками, а теперь возвращалась. Во что одета, парень особо не запомнил, потому что рассматривал совсем не одежду. То есть, одежду — чуть-чуть, что в кадр попало. Хорошо запомнил черные блестящие волосы, да обратил внимание на необычно-крепкие для девушки кисти. В остальном смотрел на то, на что обычно парни у девушек смотрят.

Впрочем, удовольствие — как все хорошее в мире бренном — оказалось недолгим. Бело-зеленый “коробок” линии Румои тронулся и пошел к морю, на западный берег Хоккайдо. Красавица-брюнетка осталась на перроне; насколько Синдзи мог видеть, она со спокойным достоинством вплыла в шестивагонный экспресс “Охотск”, фиолетовый красавец двести шестьдесят первой серии. То есть, уехала в сторону все той же Ками-Сиратаки, мать ее Аматэрасу лично.

Как недавно и весьма болезненно узнал Синдзи, станции на линии Сэкихоку совсем не единственные, намеченные к закрытию. Вызвал его уважаемый господин Кимура в свой кабинет, где и сказал: “Что невозможно предотвратить, следует возглавить. А потому, господин Рокобунги, самодеятельность вашу прекращайте. Вот, мы написали тут инструкцию, в соответствии с которой вы и будете сообщать местным начальникам о закрытии их станций. Официально.”

Милашка Сэтсу, дувшаяся на новичка с тех самых пор, как стажер не потрогал ее за ягодицы при торжественном выносе газового баллона, немедля окрестила Синдзи “Ангелом-горевестником”. Синдзи ума не приложил, откуда прозвище узнал ехидный газетчик Фурукава; ну, а как добралось до его сестры — так поездки в любые части острова стажер начал считать отпусками. По крайней, там его не поддевали на все заставки. То шлем Дарта Вейдера на стол положат, поверх очередного предписания. То накидку-хаори городского палача Осаки в шкафу найдет, на плечиках с официальной формой. То инструкцию на исполнение выдают в форме свитка, да такими красивыми знаками, что хоть сейчас повесь на стену и хвастайся…

Сейчас, правда, не до шуток. Вот прибыл “коробок” в тот самый порт Масике; вроде бы живой городок, и порт немаленький. Рыбаки выгружаются. Белые паруса: мимо берега торжественно и плавно движется трехмачтовик. Флаг, правда, гайдзинский… Росиадзины, похоже… Но все равно: красиво!

Синдзи вытряхнулся на платформу, раскланялся с машинистом — попался тот самый, хмурый; Синдзи теперь знал, что мужик страдает печенью, но упорно не уходит с работы. Не так много хороших мест на Хоккайдо.

Общественный центр стажер нашел быстро. Перед зеркалом в приемной оправил на себе парадный костюм, отметив, что золотая вышивка чуть потускнела от командировок по пыльным дорогам. Или то привиделось ему от общей печали?

Вот совместились минутная и секундная стрелки. Синдзи легонько постучал в дверь. Подождал буквально три выдоха, постучал твердо, решительно. Открыл дверь, вошел, поклонился:

— Рокобунги Синдзи, стажер JR Hokkaido.

Мужчина выпутался из-за стола, поклонился, преодолевая сопротивление изрядного брюха; Синдзи не расслышал внятно его имя, а только должность:

— … Мэр города Масике.

— Досточтимый господин мэр. Мой начальник, уважаемый господин Кимура, имеет честь пригласить вас на переговоры с начальником направления JR Hokkaido, досточтимым господином Танигути.

Приняв папку с официальной бумагой, мэр снова поклонился. О чем пойдет речь он, конечно, знал, но ритуал требовал вопроса:

— Предмет переговоров?

— Мне разрешено сообщить вам, что вашу станцию готовят к закрытию.

— Вот как…

Мэр-колобок снова с очевидным трудом поклонился:

— Благодарю за доставленные вести.

Стажер тщательно раскланялся с пыхтящим градоначальником и вышел из кабинета спиной вперед. Выпрямился в приемной, раскланялся еще и с секретарем — женщиной неопределенного возраста.

И, конечно, вспомнил по контрасту виденную на перроне красотку с простецкой спортивной сумкой.

Сумкой Тошико отгородилась от попутчиков и смотрела всю дорогу в окно.

В окне проплывали сперва пригороды Саппоро, а от Нака-Айбэцу пошла горная глушь. Несмотря на сезон сесе — “малая жара” — тут, на Хоккайдо, зелень рвалась в небо, “затмевая горы и воды”. Как там у госпожи Хигути: “возле ворот свои длинные ветви-руки тянут ивы прощания; вода во рву Черненых Зубов отражает огни третьих этажей”. Вместо рва здесь река, правда. Та самая Юбэцу, в другом прочтении “Эбису”, давшая имя народу северных варваров и много позже знаменитому пиву “Yebisu”. Отец, помнится, любил северное пиво. Потом доктора запретили, конечно…