Сказы Заброшенных Застав

Старый Туган упал на подушки, обессилев. Последние силы уходили в речь:

— Я видел, как из-за одного слова, сказанного пьяным пастухом, два рода три поколения резали друг друга. Видел, как из-за сплетни, пущенной завистливой женщиной, лучшие джигиты ложились костьми в ущелье. Слово... оно страшнее пули. Пуля убивает тело. Слово убивает правду. А без правды — нам конец.

Он собрался с духом, чтобы выговорить последнее:

— Запомните. Как бы ни был ты богат скотом, как бы ни была обширна твоя земля, как бы ни остра была твоя шашка... всё это прах перед силой Слова. Берегите Слово. Взвешивайте его на весах сердца и разума, прежде чем выпустить из уст. Ибо всё начинается со слова. Им начинается ссора. Им начинается дружба. Им начинается любовь. Им же можно всё это и закончить. И сама Смерть к слову прислушивается.

Смерть согласно кивнула и положила конец жизни Тугана, ведь сказано им было всё, что должно.

Передал судья самую свою большую мудрость детям и внукам-правнукам своим, исполнив долг свой, долг старшего перед младшими.

И настала в сакле тишина.

Помни слова старого судьи по имени Туган, молодой княжич. И да будут твои слова весомы и чисты, как горный хрусталь, и прочны, как кремень.

Сказ о трёх братьях

В те времена, когда нарты ещё пировали в своих каменных залах, жил в высокогорном ауле пши по имени Аслангери. Богатство его было велико: стада покрывали склоны, как подвижные облака, а в подземных кладовых лежали шкуры барсов и мерцало серебро.

И задумал Аслангери испытание. Созвал он старейшин и провещал на весь аул:

— Слушайте, люди! Отдам я одно из своих дорогих сокровищ тому, кто докажет, что достоин его.

Молва, быстрее горного серны, разнесла весть по ущельям.

Многие приходили — могучие нарты, лихие джигиты.

Но испытание пши было трёхглавым, как змей: "Найти то, что невидимо. Сразить то, что неуловимо. Удержать то, что неудержимо".

И все возвращались, посрамлённые.

Услыхали про это три брата из дальнего, бедного села. Старший, Джедал, зорок был умом, видел суть вещей сквозь туман и ложь. Средний, Батир, меток был рукой, его стрела не знала промаха. Младший, Каншау, силён был плечом, мог удержать сорвавшийся с кручи камень. Решили идти вместе — иначе и надежды не было.

Предстали они перед Аслангери в его сакле, где на стенах висели старые щиты.

— Пришли мы за твоим сокровищем, о пши. — сказал Джедал, выступая вперёд.

Князь, не поднимаясь с циновки, изрёк:

— Владения мои простираются до снежных вершин гор. Там, среди скал, живёт белая серна Алмаст. Десять зим никто не видел её тень. Найдите её. Когда побежит — сразите её в прыжке меж небом и бездной. И когда падёт её тело в пропасть — поймайте его, чтобы ни капли живой крови, что горячей золота, не пролилось на камни.

Братья поклонились и отправились в путь.

Вёл их Джедал. Он не к земле припадал, а читал знаки: где мох гуще на северной стороне камня, где клочок белой шерсти зацепился за колючку таволги. Он вёл их не глазами, а мыслью, как нитью через лабиринт скал.

— Она там. — указал он на узкую трещину под нависшей глыбой, чёрной, как совесть предателя. — Спит, прикрывшись собственной белизной.

Когда испуганная серна метнулась вперёд, скользя по карнизу тоньше серповидного клинка, братья замерли. Батир же, не моргнув, натянул тетиву своего старого, поющего на ветру лука. Струна взвыла, стрела свистнула — и нашла свою цель в единственном миге, когда зверь был меж скалой и пустотой.

Мёртвая серна сорвалась вниз, тяжёлая, как мешок с зерном. Младший брат, не раздумывая, бросился вдоль края пропасти, обгоняя падение, и в том месте, где ущелье сужалось, подставил свои широкие плечи и руки, впитавшие силу от вспашки каменных полей. Он принял удар, от которого содрогнулась земля, но удержал тушу, не дав ей даже коснуться острых зубьев скал.

Принесли они добычу пши.

Аслангери долго смотрел, а потом молвил:

— Испытание моё, сломило многих, но прошли вы. Вы достойны взять то, что я обещал. Но сокровище моё — едино, не разделить его на троих. Кто из вас внёс главную лепту? Пусть он и возьмёт его.

Тут между братьями, как между тремя ручьями, встретившимися в одном ущелье, поднялся спор.

— Моя заслуга главная! — сказал Джедал. — Без глаза, что видит невидимое, вы бродили бы впотьмах, как слепые щенки!

— Нет, моя! — воскликнул Батир. — Без руки, что не дрогнет в решительный миг, ваша находка ушла бы в туман, став насмешкой!

— Оба вы говорите, не видя истины! — перебил Каншау. — Без силы, что устоит против судьбы, падающей с небес, всё ваше умение развеялось бы ветром! Я сберёг саму суть — само сокровище!

Аслангери слушал их, и мудрость, тяжёлая, как свинец, опускалась в его сердце. Он поднял руку, и в сакле воцарилась тишина.

— Спор ваш, — изрёк он, — это спор ножа, лука и щита о том, кто главнее в бою. Но разве отрубит нож без руки? Разве попадёт стрела без глаза? Разве устоит щит без земли под ногами? Вы справились не потому, что были сильны по отдельности. Вы справились потому, что были одним существом. Нельзя делить ножом то, что создано быть целым.

Он хлопнул в ладоши.

Вошли его три дочери.

Старшая, Аминет, стояла прямее всех, и взгляд её, острый и умный, обжёг каждого из братьев. Средняя, Зарема, была прекрасна, как утро в горах, но в глазах её читалась готовность к действию. Младшая, Сатаней, цвела юностью, нуждающейся в опоре.

— Пусть целое останется целым. И выдам за замуж не одно из моих сокровищ — старую из моих дочерей, а сразу трёх. — сказал пши. — Джедал, твой ум найдёт ключ к сердцу, что защищено крепче любой крепости. Аминет — твоя. Батир, твоя решимость придётся по нраву той, кто ценит отвагу выше красоты. Зарема — твоя. Каншау, твоя сила станет скалой для того, что ещё зыбко и молодо. Сатаней — твоя.

Так три брата, пришедшие за одним сокровищем, обрели каждый по судьбе.

И не было между ними больше спора, ибо поняли они, стоя перед мудрым пши: настоящее богатство — не в том, чтобы захватить сокровище, а в том, чтобы увидеть в нём ту часть мира, которая ждала именно тебя. А сила рода, молодой княжич, — не в одном могучем дубе, а в переплетённых корнях многих деревьев, что держат склон от обвала.

Сказ о мести

Послушай, молодой княжич, сказ, что тяжелее иных.

Жил когда-то джигит по имени Каплан. Ушёл он с отрядом за Седой Перевал, туда, где реки, говорят, в раздумье меняют течение. Семь раз Смерть дышала ему в затылок — семь раз откупался он лишь ранами. И вернулся. Живой. Нёс в потрёпанном хурджине дары: матери — серебряную хасию на платье, отцу — клинок из синей булатной стали, дочурке малой, что родилась под звон его стремян, — куколку, вырезанную из арчи, и для жизни новой — монет в достатке.

Поднялся к своему аулу.

У края тропы стоял старый Хадж-Мурат. Не сказал "добро пожаловать", не обнял как брата. Схватил его так, будто хотел удержать от падения в пропасть, и прошептал голосом, сорванным в стычке с горем:

— Каплан. Дома твоего нет. Сакля — чёрный оскал пепла. Твоё солнце — мать, твоя скала — отец, твой первый цветок — дочь... их укрыла земля-мать чёрным буркой. Уснули. И виной тому люди лихие, из-за Седого Перевала пришедшие.

В тот миг свет ушёл из очей Каплана. Ясный день стал для него чернее подземелья под корнями мира. Не издал он ни звука. Не проронил слезы. Он окаменел. Простоял двое суток у пепелища, недвижим, как страж на вечном посту. Не вкусил ни крошки, не смочил губ. Только смотрел на обугленное дерево да на золу. А на третье утро, когда первые лучи позолотили вершины, растворился, как туман.

И пошёл он не дорогой, а тропой абрека, тенью, зверем.

Перешёл Седой Перевал.

Забрался в те узкие ущелья, где жил народ, с которым ещё вчера скрещивал клинки. Искал он не войска, не предводителя. Искал он зеркало. Искал саклю, что стоит меж двух ручьёв, на краю чащи, где должны жить старик, старуха и девчонка на выданье. Чтобы месть была сладкой, как яд. Чтобы их последний вопль отозвался в нём эхом того беззвучного крика, что разорвал ему душу, и мог он наконец умереть.

И нашёл.

Халупа из дикого камня.

Дымок из трубы — жидкий, прерывистый. Вошёл без стука, переступив порог, за который жизнь когда-то вышла из его дома. И вот они: перед ним — старуха с лицом, изрытым морщинами глубже, чем трещины в иссохшей земле; девочка с огромными, тёмными, как лесные озёра, глазами, полными одного лишь чистого ужаса; и старик без ног, сидящий на потертой волчьей шкуре. На дастархане — пустая деревянная пиала. Запах нищеты, что въедается в камни, запах отчаяния, знакомый ему по последним дням в родных стенах перед уходом.

— Ну, вот. — проскрежетал Каплан, и голос его был чужим, будто доносился из-под груды камней. — Пришёл поквитаться я. Хочу расплату взять за близких.

Они не ответили.

Молчали, как должно молчали его родные.

И взгляд его, скользнув по их лицам, упал на пустую пиалу. На тонкие, как прутики, пальцы девочки. На культю старика.

И тогда, в этой убогой сакле, куда он принёс только смерть, с Капланом случилось то, что сильнее любого безумия — к нему вернулся разум.

Тяжело опустился Каплан на низкую скамью у порога.

Молча стянул с плеч свой хурджин.

Скинул с ног грубые чарухи.

Не глядя, швырнул в тёмный угол свою шашку, кинжал. Звякнули они о камень и смолкли, будто устыдившись.

Достал Каплан серебряную хасию, клинок из синей булатной стали и куклу из арчи, монет в достатке — те самые дары, что нёс своим.

Положил их на дастархан.

И лишь тогда сказал:

— Я пришёл... я вернулся...

С тех пор, в том ауле за Седым Перевалом живёт Каплан, и есть у него, и отец, и мать, и дочь.

Таков мой сказ, молодой княжич, сказ о том, что истинный враг не сидит у холодного очага, не голодает и не страдает. Истинный враг — это сама Война, этот слепой, ненасытный зверь, что пожирает отцов и матерей, дочерей и сыновей по обе стороны любой реки, любой горы. Но не всем то, молодой княжич, известно. Не все то могут принять.

Сказ о мышке и коте

В одном большом ауле, что прилепился к скале, как ласточкино гнездо, жил пши по имени Арслан. Богатство его было велико: табуны его коней затмевали солнце пылью, а амбары ломились. Но славился он на весь край не щедростью, а ненасытным оком своим, что высматривало по соседним саклям девичью красоту, чтобы прибрать к рукам.

Заприметил он однажды горянку по имени Лаура. Стройна она была, как молодой кипарис, руки её знали цену труду, а во взгляде, осторожном и умном, светилась врождённая гордость тфокотля. Была она бедна, но вольна, как горный поток.

Не пристало пши самому ходить по таким делам, как простому джигиту. Послал он своего верного нукера — ловкого, вкрадчивого, с голосом мягче бархата. Звали его Шамиль, и был он похож на сытого кота: всегда в тени господина, всегда сыт, и ступал неслышно, и слова его были сладки, как перезрелый инжир.

Подкараулил Шамиль девушку у старого родника, где вода пела тихую песню. И начал мурлыкать, вылизывая каждое слово:

— О, жемчужина в простой оправе, зорко видит тебя мой господин, Арслан-пши. Приглянулась ты ему — проворна в работе, скромна в нраве, прекрасна, как утро над горами. Оставь свою тесную саклю. Иди служить в его высокий дом, под своды, где ковры шелком шиты. Будешь ты там только светлые горницы обихаживать, только тонкие ткани в руках держать. А плата тебе — целый хурджин серебра да мерка золотого песка в придачу!

Девушка остановилась, опустила глаза к воде, но ум её работал быстрее горного ручья после ливня. Подняла она ясный, как та же родниковая вода, взгляд и ответила тихо, но так твёрдо, что каждое слово звенело, как удар клинка о камень:

— Передай своему господину: мир ему. Только работа, что ты сулишь, — слишком проста и мала для такой щедрой платы. А где плата велика не по труду — там не служба, а петля для души. Нет, не пойду я.

Сказала так, поправила кувшин на плече и пошла своей тропой, оставив нукера-кота с пустыми руками.

О том, как благодаря ослиному упрямству Арслан действительно обратился ослом говорить я не буду, молодой князь, ведь этот сказ был не о упрямом пши, а о Лауре, что смогла за наградой разглядеть ловушку и тем сохранить свои честь и имя.

Сказ о вдовьем перевале

Было то в ущелье, где ветер воет, как осиротевший шакал. Жил там горец Астемир. Была у Астемира жена Залина, что светилась в их бедной сакле яснее любого очага. Любил он её, как орёл любит высь: без неё — и крылья не в радость.

Но пришла черная смерть, что сжигает человека изнутри, как сухую лозу. А до знахаря, что жил за горой — пять дней пути по тропам, где и оленю-то трудно не устоять.

Астемир нёс жену на руках, он молил горы расступиться, а время — остановиться. Не расступились. Не остановилось. Умерла Залина у него на руках, не доехав и до половины пути.

И лишился Астемир света жизни своей.

Поднял он голову к небу, чёрному от громадности скал, и не стал проклинать. Он пошёл в свою саклю, взял не шашку, не винтовку. Взял он кирку, что помнил ещё руки его деда.

Вышел к хребту.

Поднял кирку. И ударил.

День.

Месяц.

Год.

Пять лет.

Астемир дробил камень, делая проход.

Его стук, глухой и мерный, стал новым биением сердца ущелья.

И настал день, когда сама Гора не выдержала. Не из милости — из раздражения, обратилась она к Астемиру:

— Прекрати. Ты будишь то, что должно спать. Оставь свой бессмысленный труд. Уйди. А я, так и быть, дам тебе награду за упорство твоё. Дам долину, где текут молочные реки. Дам дворец из белого мрамора, где прохлада будет царить даже в полдень. Я наполю дворец тот красивейшими из женщин. Ты забудешь там о своих печалях и труде этом бессмысленном. Ты будешь там жить, как пши, и скорбь твоя растает, как утренний туман.

Астемир опустил инструменты и обернулся, посмотрел на плоды своих многолетних трудов, на зияющую, грубую, рану в теле Горы. На груду щебня у своих ног. На кирку, что была уже не орудием, а продолжением его самого.

И ответил:

— Ты предлагаешь не дворец и избавление от скорби, ты предлагаешь мне забыть. Забыть о моей Залине и всех тех, кто подобно ей умрут, потому что на пути к их спасению стоит гора, поэтому я не остановлюсь. Я умру, здесь, в пыли, с горем в сердце, но после меня останется проход в горе. И каждый будет знать — даже гора может покориться воле человека.

Гора ничего не ответила.

Астемир поднял кирку.

И ударил снова.

Астемир пробил тот проход в горе.

Так и случилось, молодой княжич.

Не всякий подвиг — в том, чтобы обагрить клинок кровью, как не всякая награда — это дворец.

Иногда подвиг в том, чтобы построить дорогу для других, для будущего. Построить даже если самому по ней не суждено будет пройти.

Сказ о настоящей любви

Жил в ауле джигит по имени Саид. И была у него любовь — Умаймат. Не просто красавица. Красота её была таковой, что, говорят, соловьи, заслышав её голос у родника, на неделю теряли дар песни от зависти.