Как ни странно, Грета стала к нему холоднее — она не смогла перерасти слепую обиду на то, что этого не случилось с ним раньше. Когда многие еще были живы. Не смогла она простить и того, что лица друзей болезнь не тронула — только ее, делая, как ей казалось, непоправимо, невероятно уродливой. Безобразной. Невыносимой. Первое время она на дух не переносила свое отражение в лужах и оконных стеклах, потом привыкла. А позже, в отряде, увидела, какая судьба ожидает красивых девушек при штурме города, и ощутила странное облегчение. Мысль о том, что красота — не обязательное условие счастья, которого она, Грета, лишена, была новой и острой. Она так дорожила этим открытием, что стала откликаться на кличку "Рябая" вместо того, чтобы бить без раздумий.
Утро выдалось пасмурным. Кайл не приходил в сознание: то ли слишком много сил ушло на восстановление, то ли священник действительно не успел вылечить все. Или у него крайне не вовремя начался очередной сеанс выяснения отношений с той силой, которая жила внутри? С утра Грета проверила пульс больного, пощупала лоб и, убедившись, что жить маг непременно будет, отправилась на улицу. Немногочисленные люди стекались к каменному зданию церкви. Рябая с удовлетворением вспомнила, как неделю назад заставила пару местных бездельников подлатать ограду и перестелить крышу — еще немного, и никакой Истинный Свет не спас бы Сигмунда от ночевки под открытым небом. А каких трудов ей стоило заставить его перебраться в гостиницу, превращенную в своего рода штаб немногочисленных защитников...
Сейчас Данберг напоминал не то обширное село, не то захиревший городок; шахта, давшая ему начало, практически простаивала, давая ровно столько угля, сколько требовалось, чтобы отапливать печи жителей, и немного на обмен с равнинными селами. Церковь помнила лучшие времена: отстроили ее для доброй сотни прихожан. Сейчас Сигмунд предпочитал читать проповеди снаружи: холод, сквозняки и запах сырости не способствовали популярности учения. Грета тоже подошла и встала сзади, у ограды, в то время как Сигмунд начал говорить. Что-то простое и незатейливое, про то, что нужно хорошо делать свою работу, как нужно встречать новый день, про свет и тьму в наших сердцах — проповедь священника, не пытающегося окольными путями попросить у прихожан денег. И Рябая чувствовала, как распускается узел нервного напряжения, в который с вечера были завязаны ее внутренности. Как хочется снова смотреть по сторонам и радоваться виду каких-нибудь нелепых цветов, пробивающихся между булыжниками, или игре детей, так похожих на них десять лет тому назад. Как отступает ночной холод и страх не проснуться, найти в колыбели только бурые пятна на маленькой перинке вместо ребенка, отступает тихий шепот глубин...
Этому забытому богами городку невероятно повезло со священником. Они никогда не поймут, насколько. Недаром Рябая оставила на мостовой большую часть зубов какого-то недоноска, по старой памяти назвавшего Сигмунда сыном шлюхи.
Она планировала подремать еще пару часов — ночью предстояло патрулировать во вторую смену. Снова зашла проведать Кайла, но тот так и не пришел в сознание. Только бормотал что-то сквозь сон. Грета наклонилась, прислушиваясь.
— Я иду... Я скоро, только подожди...
Женщина вздрогнула, словно от холода. И еще раз наказала жене Джейме — надо наконец запомнить, как ее зовут — следить за раненым неотступно.
Кайл с детства был этаким угрюмым черноволосым крепышом; его отец пил беспробудно и после появления первенца о семье больше не вспоминал. Так и сгинул, сломав спьяну шею, а потом у будущего мага появился отчим. К браге тот был равнодушен, зато быстро обзавелся собственными детьми; Кайли нередко бывал бит за гонор и дерзость и пищу, таскаемую "этим оборванцам". Зато ел и пил вдоволь, не в пример Сигу и Грете. Как и последняя, он старался проводить как можно меньше времени в родных стенах. Стал бы он горняком, как родной отец, но вышло иначе. С малых лет Кайл мучился приступами странной болезни — с вечера заявляя о слабости и головной боли, он ложился и засыпал, и три дня, а то и добрую неделю парня нельзя было добудиться. Один раз чуть не помер, когда отчим попробовал выбить из него эту дурь. И только потом, после чумы, когда в почти вымерший городок приехали королевские маги, открылось: у Кайла дар, хорошие природные способности к волшебству, и, хоть из ученического возраста он уже почти вышел, из него может выйти толк. Кайл собрал вещи в котомку, не заняв и половины, и ушел, не оглядываясь.
Твари появились недавно. Сначала стали пропадать цыплята, потом домашняя живность покрупнее. Потом — первый ребенок. Когда ночью на улице загрызли парня, народ забил тревогу. Отправили пятерых мужчин к пещерам, куда вели следы — и никто из смельчаков не вернулся. Староста, пока был жив, за помощью посылать опасался, памятуя о прошлом разе. Сейчас гонца с вестью отправили, да только не ждали от его возвращения ничего хорошего: подмогу правитель мог прислать к тому моменту, когда спасать станет уже некого. Многие уже уехали из города, многие — но не все. Кто-то до последнего цеплялся за нажитое добро и родные места, кто-то надеялся, что беда обойдет стороной: ведь если затворить окна, двери и дымоходы, нечисть из-под горы пройдет мимо. Вот только и люди пропадали бесследно: говорят, ночью они сами, одурманенные, уходят к пещерам, чтобы больше не вернуться.
Иные говорили о голосе глубин, который тихим шепотом сводит людей с ума, но Грета не верила в эти россказни и во всеуслышание пригрозила отрезать язык тому, от кого еще хоть раз это услышит: именно так в ее отряде поступали с теми, кто сеял панику.
Рябой выпало несколько недель свободного времени, и, размышляя, как ей занять это время, она отчего-то вспомнила о родине. Родной Данберг, шахтерский городок... Не было с ним связано счастливых воспоминаний, но через день Грету потянуло туда неодолимо. Может, стоило заглянуть, проверить, не заморили ли прижимистые селяне голодом своего нового священника и нет ли вестей от Доходяги? Посмотреть на улицы, вспомнить вечное урчание в желудке, драную одежду с чужого плеча, насмешки и тумаки... Дрессуру хромого Хенрика, бывшего бойца, на которую напрашивались и с которой сбегали все босоногие мальчишки Данберга — кроме нее, Греты, пятого сына Ральфа-горняка, состоящей в том возрасте наполовину из гонора и наполовину из упрямства.
И почувствовать, что все эти призраки — голода, слабости, нищеты — остались позади. Возможно, оно того стоило.
Почтовыми фургончиками Грета добралась до перевала. Дальше предстояло добираться пешком. И она пошла, планируя успеть к темноте, но камешек в сапоге и несколько лишних килограмм в поклаже помешали. На входе в Данберг на нее выскочила очередная кошка, сжимавшая в зубах какую-то тушку — курица, подумала тогда Рябая. Она выхватила катцбалгер — одинокая девушка должна иметь оружие под рукой — и снесла твари башку, пока та пыталась обогнуть препятствие. Потом услышала топот погони, бегущий впереди подсвечивал себе путь боевым огненным шаром, и тушка оказалась далеко не курицей. Так она встретилась с Кайлом, под безутешный вой местной бабы и гомон селян. И внесла свой посильный вклад в оборону. Мага тоже внезапно потянуло на родину — а Сигмунд просто никуда не уходил, заняв место своего приемного отца и получив во владение изрядно поредевший приход, где все были обязаны ему жизнью, но по старой памяти величали сыном шлюхи.
Ближе к середине ночи Рябая уже застегивала боковые крепления своей кожаной кирасы, когда к ней в комнату вбежал мужчина.
-Что теперь?!
— Мастер Сигмунд...
— Знаю, что мастер Сигмунд! Что случилось?!
— Его Ганс стукнул, — с какой-то обреченностью выложил мужчина, — Шел с нами, шел, молчаливый только был какой-то. А тут подошел сзади и стукнул. В затылок, булыжником. Мастер упал сразу... Ганса заперли в подполе. Он сидит и бормочет, что с ним говорит голос из горы и что нужно убить вас, тогда гора будет к нам милостива. Ну, вас, еще мейстера Кайла и Мастера Сигмунда...
— Жив?!
— Жив, стукнул не сильно. Но лежит без памяти...
С мужчиной вместе Грета выбежала из таверны и как раз успела встретить патрульных, которые тащили священника к таверне. Волосы слиплись от крови, дыхание рваное...
Кайл! Быть может, у него найдется толика колдовства? Грета пронеслась обратно, пролетела по коридору, распахнула дверь комнатки...
— Где Кайл?! — взревела она, с трудом удерживаясь от того, чтобы отвесить дурной бабе оплеуху. Еще пара мгновений промедления...
Рябая замахнулась, и у жены кузнеца наконец прорезался голос.
— Он... ушел, он ушел, госпожа!.. Ушел!.. Я спрашивала, куда он идет, говорила, что ему еще рано вставать, но он не отвечал!.. И шел так, будто... вели его...
Вот хмарь, обессилено подумала Грета, опуская руку. Голос глубин. Еще одного позвал голос глубин.
— И что, никто не попытался удержать его? — спросила она зло.
— Он маг, госпожа... — ответила жена Джейме за всех.
— Мне на это плевать!
Рябая обвела зал таверны белым от ненависти взглядом и выбежала наружу, хлопнув дверью.
Хмарь сожри эту богами забытую деревню! Сначала Сиг, теперь Кайл...
Он ранен и не осознает себя. Идет, должно быть, медленно. И куда он идет? Из города всего один путь внутрь горы, пригодный для человека...
Грета рванула вверх по улице, не щадя ног. Пробежав половину улицы, остановилась: факел! Ну да луна светит ярко, а у спуска в шахту всегда можно было найти фонарь — и Рябая побежала дальше. К концу улицы она наклонилась к булыжникам мостовой и удовлетворенно вздохнула: у Кайли открылась рана. Теперь у нее был след.
Редкие капли вели ее Козьей тропой — к старым пещерам, и Грета улыбалась.
Ты звала меня, гора? — спрашивала она. Вот она я, иду к тебе. Сама иду, не при свете дня, как предыдущие мстители. А что с оружием, так привычка у меня такая...
Цепочка пещер в предгорьях Данберга была известна и детям, и взрослым. Грета нашла за камнем у входа плохонькую масляную лампу и кремень. Зажечь огонек было минутным делом.
А ведь что-то там, впереди, действительно ожидало ее. Покидая освещенный лунным светом мир и ступая под сень горы, Грета почувствовала это. И Кайли, наверное, чувствовал — вот, новые капли...
Иди ко мне. Давай, иди же.
Грета убрала катцбалгер в ножны и подняла увесистый гладкий камень, хорошо лежащий в ладони. А в другую руку — фонарь... Как же неприятно чувствовать себя беззащитной!
Но она знала — здесь ее уже никто не тронет.
Иди ко мне!
Потребность двигаться вперед стала неодолимой, и Грета пошла. У одного из узких проходов она оставила щит, у другого со вздохом сняла кожаную кирасу. По сторонам она не смотрела: весь этот камень, сталактиты-сталагмиты и неровные своды приелись еще в детстве. Никаких тебе россыпей сверкающих камней — у Данберга были на редкость скучные пещеры... Знакомые переходы подходили к концу, когда впереди она заметила отблески голубоватого света. К тому моменту Грета четко знала — ей нужно идти туда, дальше. Вперед и вглубь. Кто-то там очень ждет встречи с ней. Потому что...
Кайл хромал, но продвигался вперед с той же неестественной целеустремленностью. Маленький шарик переливчатого света летел над его правым плечом.
— Кайли, — негромко позвала она. Маг обернулся, и свет очертил его застывшее лицо, — Пойдем вместе.
Маг словно через силу кивнул и отвернулся. Грета догнала его в пять шагов и аккуратно ударила по затылку. Одной рукой подхватить тело не получилось, но лампа ей еще пригодится. Женщина поудобнее устроила мага на его же плаще.
— Надеюсь, ты еще помнишь карту. Или сообразишь, как дойти...
Борясь с потребностью сейчас же продолжить путь, она отрезала ножом несколько полос от его рубашки и наскоро перетянула рану. Может, и доживет до утра. Должен дожить. А ей — вниз.
Иди ко мне. Тебе одиноко, тебе плохо... Я помогу тебе. Иди же.
Там, внизу, билось сердце горы. Это сердце любило ее и нуждалось в ней. Едва убедив себя остановиться, в последней из знакомых пещер Грета завязала на каком-то камне конец мотка бечевки. Масла оставалось едва ли на треть лампы.
— Подожди, я иду!
Что-то пронеслось рядом, задев ее по ноге. Кошка. Очередная подгорная кошка, что-то сжимая в зубах, мирно обогнала ее и скрылась в темноте. Грета шла по сменяющимся пещерам.
— Я иду!
Тому, что ждало ее, было все равно, красива она или безобразна, рябое у нее лицо или она обладает прекраснейшей кожей. Это дорогого стоило. Помнится, она пугала мелочь придуманными рассказами о подгорной королеве, повелевающей ядовитыми пауками и каменными ящерицами глубоко-глубоко...
Лампа погасла, но Грете уже не нужны были глаза. Она знала, куда наступать.
...И никому во всем этом мире она не была нужна, никогда — только там, внизу. Сердце горы ждало именно ее, оно посылало своих слуг, чтобы покарать ее обидчиков, оно звало ее к себе. И вот она идет... Грета не считала, долго ли. Она знала — осталась последняя пещера. Последний переход. По щекам Рябой стекали слезы.
Что-то хрустело под ногами. Кости?
Она чувствовала биение сердца гор, которое находилось прямо перед ней. Не замечая уже ничего — запахов, кромешной темноты — Грета опустилась на колени перед тем, что звало ее и так искренне, чисто радовалось ее приходу. Что любило ее сильнее матери, бескорыстнее всех немногочисленных друзей и товарищей по оружию... Теперь ты дома, сказало ей что-то. Теперь у тебя все будет хорошо...
И Рябая изо всех сил ударила ножом, который не выпускала из руки, прямо в средоточие этой любви.
В себя ее привела страшная вонь. Словно на поле боя через неделю, если мертвых не хоронили. Не летом, но, по крайней мере, поздней весной. Грета обхватила себя руками и рыдала в голос, как никогда в жизни. Когда слезы закончились, она ощупала свой пояс и с какой-то спокойной безнадежностью поняла, что бечевка закончилась, а она даже не заметила этого. Но потом Рябая решила все-таки открыть глаза...
И увидела слабый зеленоватый свет. Светились какие-то продолговатые пятна внизу, среди обломков костей и останков одежды. И это были ее следы. Через несколько часов Грета увидела конец бечевки. Еще через час дошла до знакомых пещер. На камне ее ждал Кайл, бледный до синевы; он стоял на коленях, упираясь ладонями в первые из светящихся отпечатков. Рябая подставила плечо, на которое он оперся — и они медленно пошли к выходу. В последней пещере на стенах уже лежали розовые пятна — солнце взошло.
— Быть может, ты останешься? — спросил Сигмунд.
— Ни за что. Похоронить себя в этом городишке, где каждому второму хочется дать в зубы? Увольте, — фыркнула Грета, — А ты не хочешь присмотреть себе другой приход? Этот не очень хорош.
Священник помотал головой. Грета закинула котомку за спину. Кайл еще отлеживался в городке, а ей уже пришла пора возвращаться в отряд.
— И не смей уходить в Свет! Узнаю и верну, и в этот раз одним поцелуем не обойдусь.
Священник заалел щеками, и Грета, помахав рукой немногочисленным селянам, тронулась в путь.
