Герой Кандагара 2

Зато дома такой типаж герой и король. Тут он отыгрывается за все унижения, поднимается в собственных глазах, колотя от души свою жену. Чем отчим и занимался, время от времени поколачивая мать. На её робкие вопросы, когда же он бросит пить, отвечал одно и то же, с наглой усмешкой: Пил, и пить буду!

Я часто говорил ей, почти умолял:

— Уйди от этого быдлана!

Она отмахивалась, пряча глаза:

— Не хочу сиротить Леру.

Объяснения, что она теряет на него лучшие годы и медленно сгорает, не доходили. А ведь за это время могла бы встретить нормального мужчину.

А он являлся домой ближе к ночи, навеселе, и начинал ей делать мозги.

Ему нужно было покуражиться. Видя, что он не угомоняется, мать насыпала ему есть и шла спать. Выматывалась за день, да ещё утром на работу. Он брал стул, усаживался вплотную к кровати и продолжал бубнить. Когда она уже не знала, как от него отделаться, говорила: Иди ешь уже, — он отвечал с ледяным спокойствием: Борщ остыл. Иди разогрей.

Был он страшно хвастлив. Любил расписывать, какой он крутой десантник, хотя служил-то простым водителем. Но всем нахлобучивал, как опускался на парашюте на Братиславу, когда в Чехословакии была заварушка.

И вот однажды, когда я был в пятом классе, он пришёл домой на подпитии. И давай хвастаться передо мной, дескать, смотри, пацан, какой у тебя отчим. Прям спецназ весь из себя. И говорит, глаза мутные блестят:

— Вот свяжи мне руки! Любым узлом! Я сейчас быстро развяжусь, пока ты три раза моргнёшь!

— Только я свяжу так, как захочу, — сказал я тихо, уже понимая, что пятиклассник может связать не хуже любого матроса, если очень захочет.

— Вяжи! — он с готовностью протянул свои мясистые лапы, уверенный в себе.

Сначала я обмотал его запястья пеньковой верёвкой. Туго, с перехлёстом. Потом сверху, для надёжности, старым вафельным полотенцем, затянув его в несколько оборотов. Затем ещё простынёй стянул руки в локтях, чтобы он не мог ими крутить.

— Можешь пойти на кухню и ножом перерезать путы, — сказал я, глядя на него с холодным, детским недоверием.

— Не, я честно! — засмеялся он.

— Давай тогда и ноги тебе свяжу, — предложил я вроде как безразлично. — Для чистоты эксперимента.

Он, конечно, согласился. Пьяная бравада лилась через край. Я так же простынями связал ему ноги в двух местах — у лодыжек и в коленях. Получился этакий большой, беспомощный кокон с красным от натуги лицом.

— Ну всё... — сказал я, довольный своей работой. — Развязывайся!

И пошёл спать. Время было позднее, эксперимент меня утомил.

Проснулся я от матерного вопля.

Отчим лежал посреди зала, как гигантская личинка, уже несколько часов, весь в поту, с вытаращенными от злобы и бессилия глазами. Не мог пошевелиться. Развязаться не получилось. Тогда, в пятом классе, я впервые понял простую вещь: сила не всегда в мышцах. Иногда она в холодной голове и в умении затянуть узел покрепче.

Развязывать узлы я не стал — не до того было. Понтанулся — развязывайся. Это сделала мать позже, когда он почти развязал ноги.

А он потом отомстил. По-своему, по-мужски. Избил меня, так сказать, в воспитательных целях, когда я поздно вернулся домой — якобы за непослушание. Но мы оба знали настоящую причину.

Это была месть.

Чуть позже, когда меня не было дома, он сильно избил мать. Поколотил сильно. Она попала в больницу с сотрясением и сильными ушибами. Когда выписалась, забрала нас с сестрёнкой, и мы месяц жили у её подруги в небольшом домике с двумя её детьми.

Мать уже присмотрела недорогой, крошечный домик на окраине. Сговорилась о цене и собиралась покупать.

И в этот вечер к подруге припёрся отчим. Весь в слезах и соплях, пьяный до состояния мокрой тряпки.

— Горе у меня, — хрипел он, хватая мать за руку. — Витьку, брата, в шахте убило! Задавило породой. Один я теперь на всём белом свете...

Упрашивал, чуть ли не ползал на коленях, клялся и божился. А когда таким людям что-то нужно, они и в булки поцелуют, лишь бы добиться своего. Используют любую щель в твоей душе.

Мать пожалела. Не его — пожалела наше шаткое, но своё гнёздышко, пожалела сестрёнку, пожалела саму идею семьи, пусть и кривую.

Вернулись мы.

А через полгода пришло от его живого-здорового брата письмо. И он, пойманный за руку, с развязной усмешкой признался, что соврал. Просто помириться хотел, вот и придумал.

Потом я, уже подросший, с помощью рогатки и меткости, выработанной до автоматизма, заставил его наконец-то воспринимать меня всерьёз. Дистанция — лучший аргумент для труса.

Когда я заканчивал шестой класс, в середине мая, мне должен был сбыться сон: мать пообещала купить мопед Рига. Я бредил им. Поэтому ещё летом, после пятого класса, мы с пацанами нанялись подрабатывать на лесопилку. Таскали тяжёлые, шершавые доски, сгребали горы пахнущей смолой стружки. Работали по пять часов в день, но меньше взрослых. В месяц получали по тридцать рублей — целое состояние для шестиклассника. К осени у меня скопилось девяносто. Но мопед стоил сто сорок пять рублей. Остальные с трудом уговорил добавить мать.

И вот настал тот самый, выстраданный день. Поскольку в технике я тогда вообще не разбирался, позвал с собой за покупкой моего друга Генчика, который на этих Ригах собаку съел.

В магазине Спорттовары их стояло три. Красавцы. Перламутровая краска с золотинками так и играла под светом из большого окна. Два мопеда непонятного, тускло-жёлтого цвета, а третий сочного, яркого, как молодая трава, зелёного.

— Этот хочу! — ткнул я пальцем, не допуская и тени сомнения на зелёный.

Мать заплатила хрустящими купюрами, и мы выкатили его на улицу. В бак быстренько залили бутылку бензина.

И теперь от мопеда пахло мечтой и свободой. Генчик уселся в седло, поставил мопед на подножку и начал крутить педали, разгоняя двигатель. Но... из глушителя вырывалось только сухое, бесплодное пыхтение. Движок упрямо молчал.

Выкрутили свечу, проверили искру — мощная, синяя, живая. Значит, зажигание в порядке.

— Ладно... — Генчик снял мопед с подножки, лицо его стало сосредоточенным. — Дома разберёмся, ерунда.

Спорить не стали, потому что на улице накрапывал холодный, противный дождь.

Дом наш был простой, как коробка: прямоугольник, поделённый на кухню, зал и спальню. Дверь открывалась прямо в кухню. Туда мы и вкатили мокрого зелёного красавца.

Генчик скрутил крышку-шайбу на карбюраторе, куда входил тросик газа. И обнаружил заводской косяк: к тросику не была прикручена заслонка, которая при поднятии пускала в карбюратор кислород. Маленькая халатность, но какая роковая. Эта причина сыграла страшную роль в этот вечер.

Обрадованный, Генчик мне всё объяснил и уже сидел, притягивая винтик, чтобы исправить недочёт.

И тут дверь с грохотом распахнулась, и в кухню ввалился пьяный отчим. От него пахло водкой, и веяло недовольством.

— Вы чего это мопед курочите?! — заорал он хрипло. — Не успели купить, а уже ломаете! Деньги на ветер!

— Так он не заводился! — попытался я оправдаться, чувствуя, как замирает сердце.

— Он с завода должен работать! — отчим рявкнул, шагнул вперёд и впился крепкими пальцами в куртку Генчика. Тот аж подскочил. — Пошёл вон отсюда! Не лезь не в своё дело!

И, открыв дверь, вышвырнул моего друга на улицу. Генчик, не сказав ни слова, быстренько исчез за углом.

— И ты тоже пошёл вон! — он развернулся ко мне, схватил за ворот рубахи и с силой вытолкал за дверь. Она захлопнулась перед самым моим носом. А из-за неё донёсся его пьяный, торжествующий голос:

— Я на этом мопеде буду кататься! Я хозяин тут!

Детская, бессильная обида захлестнула меня с головой. Я стоял под накрапывающим дождём, и сквозь гул в ушах слышал, как мать пытается его стыдить, а он ей хрипло, с матерщиной, доказывал, что прав. Что он здесь главный, и будет решать.

Позже, много позже, я наконец разобрался в этой простой и мерзкой истине. Он ничего не доказывал. Никаких воспитательных целей, никакой отцовской заботы.

Он просто отжимал. Забирал. Потому что по ущербной, пьяной логике не мог смириться с простым фактом: как так, у пацанчонка есть мопед, а у него, взрослого мужика, нету?

Значит, надо отнять. Это было не желание просто покататься. Это был акт утверждения власти. Примитивный, животный. Он строил своё жалкое величие на моих обломках, на осколках моей выстраданной мечты.

А поскольку попонтоваться он любил любым способом, то незадолго до этого купил себе восьмикратный бинокль. Выпив, садился на табуретку прямо перед воротами, приставлял к глазам тяжёлую чёрную дуру и с преувеличенной важностью разглядывал проходящих мимо людей, хотя до дороги было от силы пять метров. Мог даже крикнуть сквозь окуляр что-то вроде: Эй, Машка, юбку подбери, видно всё! — и сам же хохотал своему убогому остроумию.

Забуханный царь на обочине своего королевства.

Поэтому он с радостью катался бы на моём мопеде, рассекая по посёлку и кивая знакомым: смотрите, какой я молодец, какая у меня техника.

А я стоял, впитывая капли дождя вместе с обидой, и смотрел сквозь нестандартное горизонтальное окно кухни на его расплывчатый силуэт. Силуэт просвечивал сквозь плотный, натянутый как барабан целлофан. Именно целлофан, потому что месяц назад здесь было стекло. Оно пало жертвой очередного господства отчима.

Всё началось с того вечера, когда мать сказала мне:

— Всё. Достал он меня... Кончилось. Приходит в двенадцать ночи, потом до двух-трёх часов меня пилит, скандалит, спать не даёт. Не буду ему сегодня открывать. Пусть на улице остывает.

Я проснулся от дикого грохота. Кто-то колотил в дверь ногой, так что стены дрожали.

— Открывай, я сказал! — ревел отчим за дверью, и голос его был похож на рычание хищника.

— Иди туда, где был! — крикнула в ответ мать. — Сдурел вообще, два часа ночи! Где пил, туда и иди!

— Хозяина в дом не пускают? Ну... держитесь тогда!

Наступила тишина, полная нехорошего ожидания. Она длилась недолго. Ровно столько, сколько ему потребовалось, чтобы сходить в сарай и принести балду.

Послышались тяжёлые, методичные, злые удары.

Бум. Бум. Бум. Он не стал бить по стеклу. Это было бы слишком просто и логично. Разбить стекло, и протянув руку, скинуть крючок.

Нет, он стал балдой, как тараном, высаживать всю раму. Древесина трещала и крошилась. Ему же надо было показать себя. Продемонстрировать свою дикую, разрушительную силу. Своё господство.

Наутро, протрезвев и увидев последствия, он заделал дыру окна самым дешёвым способом. Натянул плотный целлофан, прибив его на планки с гвоздиками. Новое стекло и рама по планам были отложены до осени.

И сейчас я стоял и смотрел сквозь эту мутную плёнку. Слёзы жгучей, детской беспомощности стояли в горле, но наружу не прорывались. Внутри же бушевала настоящая буря из ярости, ненависти и чувства абсолютной несправедливости. А потом буря переплавилась во что-то иное — в холодную, стальную отрешённость.

Решение...

Я быстро вышел за ворота. Не для того, чтобы уйти из дома, хотя пару раз я сбегал на недели, пока менты не отлавливали и не возвращали обратно. Я пошёл с конкретной целью мести.

Двинулся к соседскому двору, где лежала куча привезённой для стройки морской гальки — гладкой, округлой, идеально подходящей для стрельбы из рогатки. Набрав два кармана штанин так, что они оттянулись и били по ногам, я двинул к летней кухне. Там, в тайнике на верхней полке, лежала моя главная ценность и оружие. Любимая рогатка. Выточена из прочного сука, жгуты из хирургической резины, а кожаная ложка для камня прошита моими же руками. Я стрелял из неё метко и жёстко.

Вернулся к окну. За целлофаном продолжался спор: его хриплый бас и усталый, надтреснутый голос матери. Я проткнул плёнку пальцем, разорвал аккуратную дырку, достаточную для вылета камня. Зарядил гальку, оттянул тугой жгут до щеки. Прицелился в его широкую спину. Он как раз что-то орал, размахивая руками.

Выстрел был коротким и сухим — щёлк, и глухой удар в тело.

Он взвыл, нечеловечески, как раненый зверь в капкане. Вскочил, крутанулся на месте, хватаясь за лопатку.

— Как это ты меня так ударила? — взревел он на мать, которая стояла у печки, в трёх метрах от него.

А я, не теряя темпа, зарядил второй камень. Выстрелил. Он взвыл снова, и на этот раз его взгляд метнулся к окну, к дырке в целлофане. Наши глаза встретились на мгновение — в его было дикое недоумение и злоба, а в моём ледяная пустота.

Он рванул к двери, сбивая стул, валя трёхэтажные маты.

А я уже бежал к углу дома, на ходу доставая из кармана новый снаряд. Когда он распахнул дверь, то на секунду замедлился. Я выстрелил уже сбоку, из-за угла. Камень влетел ему в бедро.

Взвыв уже не от боли, а от бешенства, он окончательно озверел и бросился за мной.

— Ну! Ща, сынок, я тебя поймаю!

Я бежал к калитке, как северный олень. Когда он выскочил из-за угла, я был уже на почтительном расстоянии. Прицелился, выстрелил. Он инстинктивно согнулся, но камень всё равно влетел ему в рёбра.

Он остановился, тяжело дыша, и понял. Понял, что если будет бежать за мной напрямую, то никогда не догонит. Я буду отступать и расстреливать его, как в тире.

Его стратегия силы дала сбой.

И тогда он решил схитрить и показать браваду, рассчитывая на расстояние. Сделал то, что умел лучше всего, начал вилять, строить из себя неуязвимого.

— В десантника стреляешь, да? — крикнул он, поставив руки в боки, выпячивая грудь. — В спину? А ну-ка, попробуй сейчас попади! Покажи, какой ты меткий!

Я резко вскинул рогатку, но не стрелял. Внимательно следил за движениями его тела.

— Оппа! — он резко дёрнулся влево, сделав обманное движение, а потом замедлился, потому что был пьяный.

Я выстрелил. Камень снова угодил ему в спину, чуть ниже лопатки.

— Ах ты, падла! Ну, щас... щас я тебе! — он больше не строил из себя героя. Он побежал. Но не за мной, а в дом.

Что он хотел там взять — не знаю. Огнестрела у нас не было, это я точно знал. Позже я понял: он просто осознал, что проиграл. Что ловить здесь нечего. Что в этой игре, где у него была сила и пьяная ярость, а у меня — расстояние и меткость, он оказался беспомощной мишенью. Жертвой быть он никак не хотел. Лучше ретироваться и занять в доме круговую оборону.

А я, дождавшись, когда дверь захлопнется за ним, развернулся и пошёл прочь, в сторону леска. Туда, где не пахло водкой и страхом.

Лесок начинался не так далеко от нашего дома. Там, среди молодых лиственниц, стоял наш шалаш, сколоченный из старых досок и обтянутый толью. В нём мы играли в карты. А чуть поодаль темнел деревянный каркас заброшенного вагончика-бытовки, куда мы складывали сухие дрова про запас.

Возле шалаша горел костёр.

В шалаше, судя по приглушённым голосам, уже кто-то был. Там было двое: Валет и Марфук. Вальта так прозвали после одной карточной игры, когда он, имея на руках одного лишь крестового вальта, радостно закричал: Влестили! накрыв брошенную ему карту.