Фантасмагория. Щит

— Помимо зарабатывания денег, я еще и пишу. Для души, не для желудка — сейчас у нас любая писанина кроме, разумеется, мемуаров высших должностных лиц государства идет за гроши. Пишу обо всем: история, паранормальные явления, детективы, эротика. Берут нарасхват. Заказывают на год-два вперед.

— Мне бы ваши заботы...

— Это не заботы, любезный, это хобби. Только так, пробуя все, можно раскрыть свои способности и реализовать себя как личность. У нас часто забывают, что человек — самое ценное. Венец природы. "Человек мерило всех вещей" — кто это сказал, вы знаете?

— М-м...

— Протагор, отец софистики и этики как философской дисциплины. Главное культурное достижение античных греков в том и состоит, что они обосновали тезис о примате личности. Я живу, чтобы наслаждаться жизнью и самим собой — что, режет слух?

— Да, редко такое можно было услышать раньше.

— Именно в этом и есть наша главная беда. К сожалению, наше общество отстало в этом вопросе от всего прогрессивного человечества. На нас незримо висят, не давая распрямиться в полный рост, монголы, цари, крепостное право, крестьянская община... о коммунистическом шабаше я вообще предпочитаю не вспоминать всуе. Вы русский?

— Да, русский. Родился в столице. Как и все мои родственники.

— Тогда вы поймете меня. Русские — самый талантливый и свободолюбивый народ в мире. Помните, Достоевский писал, что в каждом русском сидит бес? Но на протяжении всей ра-асейской государственности в русских безжалостно вытравляли инстинктивную тягу к свободе. Только сейчас появилась робкая надежда, что мы сворачиваем на правильный путь.

Что-то не то говорит Натан Михайлович, подумал Валентин Николаевич, но решил не переспрашивать, не спорить. Такой видный и заслуженный человек — разве в чем переубедишь его на ходу?

— Но что делать с этой надеждой? По мне, так главное чтоб в магазинах все было.

— Вы рассуждаете, простите, как мещанин. Прислушайтесь к своему внутреннему голосу, спросите себя: чего я хочу? И я уверен — если вы действительно русский — вы поймете меня. В конце концов, чем еще, как не инстинктивной тягой к свободе, вы объясните свою склонность к фантастике?

— Уж больно непригляден окружающий мир...

— То-то и оно! Вы опутаны обязательствами и обстоятельствами, и при этом не в состоянии что-либо изменить. Как наиболее точно и полно можно охарактеризовать данное положение? Только так: отсутствие свободы. Именно это обстоятельство гнетет вас более всего. Поверьте мне как психоаналитику с мировым именем.

— Но я не зацикливаюсь только о переустройстве... пытаюсь заглянуть за горизонт... Понять, что будет в будущем...

Вроде бы и не намного выше Натан Михайлович, а такое ощущение, что нависает сверху. И смотрит, смотрит, смотрит через желто-розовые стеклышки... будто позвонки пересчитывает.

— А вы, оказывается, занятная личность... э... Валентин... э...

— Николаевич.

— Да, Николаевич. И... э... Образцов к тому же. Надо будет как-нибудь при случае посмотреть ваши произведения. Более чем уверен, что их не публикуют потому, что вы по простоте душевной совершаете типичные ошибки новичков.

Валентин Николаевич отметил про себя, что вряд ли когда по доброй воле предоставит свои рассказы Натану Михайловичу для критики, но все же спросил:

— Какие это — ошибки новичков?

— Ну, начнем с того, что фантастика, как ни парадоксально это звучит, — вершина литературы. Вспомните известную максиму нобелевского лауреата по литературе Хорхе Луиса Борхеса: "Литературное произведение ровно настолько художественно, сколько фантастично". Автор-фантаст представляет читателю не только своего героя, но и особую, уникальную среду, вылепленную вокруг некоей идеи. Если описывается только человек — это не фантастика, если только среда — это не художественная литература. Очень важна балансировка, нарушение которой и есть ошибка первого вида.

Помолчав с минуту, Натан Михайлович продолжил:

— Повышенная сложность предметной области порождает своеобразные, присущие только фантастике огрехи. Ошибкой второго вида можно назвать соединение в придуманной автором среде несопоставимых, не подходящих друг к другу блоков. Скажем, когда представители сверхцивилизации прибывают на Землю за особо вкусными дынями. Нелепица в том, что если кто-то умеет совершать межзвездные перелеты, то уж дыни-то он давным-давно выращивает на любой вкус. Сюда же можно отнести глупости, касающиеся, например, предположений о необходимости строительства космодромов или нанесения на земную поверхность навигационных ориентиров. Я имею в виду спекуляции вокруг Баальбекской платформы и пустыни Наска. Ошибкой третьего вида можно считать то, что тщательно сконструированная среда не интересна. Не имеет никакой ценности в глазах читателя. Скажем, мне абсолютно наплевать на трудности выращивания на Марсе яблок. И потому я не восприниму и все остальное, что с этим связано. Можно выделить еще ошибки четвертого, пятого и так далее вида. При случае я вам расскажу, что под ними подразумеваю.

— А вот добыча полезных ископаемых на других планетах или в других звездных системах. Это...

— Типичная ошибка второго вида. Одна из самых распространенных, между прочим. Бездумный перенос темного и нелицеприятного прошлого в будущее. Вы же физик, и должны понимать, что огромные энергетические затраты на транспортировку массовых грузов просто-напросто запрещают любые традиционные торговые связи в космосе.

— Интересно вас слушать.

— То ли еще услышите от меня, — пообещал Натан Михайлович. Остановившись, он медленно сложил очки, бережно уложил в футляр и засунул его во внутренний карман пальто. Потом полез в другой внутренний карман. Достал маленький белый прямоугольник.

Они, оказывается, почти дошли до памятного спуска в метро.

Натан Михайлович прочно остановился.

— Вот моя визитка, — сказал он, — берите-берите. Вы мне интересны, любезный, и потому я хотел бы продолжить наше знакомство. Я поддерживаю давнюю традицию раз в два-три месяца устраивать интеллектуальные посиделки. С отличным столом, между прочим. Приглашаются очень интересные люди. Такой духовный пир бывает! Очередная встреча намечена на ближайшее воскресение. Так я вас приглашаю. К шести вечера. Не опаздывайте. Адрес — на визитке. Вход отдельный, не рвитесь в общий подъезд.

— Ох, даже не знаю... Мне как-то неловко...

Ни разу еще Валентин Николаевич не видел ни одной визитки. Вероятно, Натан Михайлович догадался об этом.

— Неловко? Право дело, не нервируйте меня. Неловко штаны через голову надевать, а посидеть в чудесной компании уважаемых людей, поучаствовать в интересном разговоре очень даже ловко. Возможно, я вам смогу помочь с публикацией ваших рассказов. Не совсем правильным путем, конечно, вы пошли — печататься в толстых журналах.

— Почему?

— Да все они давно превратились в несуразные памятники славного прошлого, в замшелые междусобойчики. Замкнутые в своем искусственном мирке и по-настоящему интересные только самим себе. Из года в год воспроизводящие похожие друг на друга, как сиамские близнецы, публикации. Содержащие старый узкий круг прикормленных авторов... В наше время, когда катастрофически снизились тиражи всех периодических изданий за исключением публицистических, данное обстоятельство стало очевидно даже слепому. Но я что-нибудь придумаю, чтобы протолкнуть вас шеренгу востребованных авторов.

— Мне неудобно вас затруднять...

— Затруднять?! Вы просто не знаете моих возможностей, любезный. Вот вам безобидная, но убедительная демонстрация. Дайте пятак.

— Пожалуйста.

Натан Михайлович подкинул монету, поймал.

— Решка сверху, — разжал кулак. Оказался прав.

— Теперь бросайте вы. Первое время будут выпадать только решки.

Валентин Николаевич подбросил монетку, раскрыл — решка. Бросил второй раз — вновь решка.

— Итак, жду вас к назначенному часу. Прошу не опаздывать... по крайней мере, надолго. Однако нам пора раскланиваться, — только сейчас Валентин Николаевич увидел черную представительную машину, которая ненавязчиво сопровождала их, видимо, всю дорогу, — я на метро не езжу. Не выдерживаю близкого соседства людской массы, подавляющей любую индивидуальность. Ну, до встречи.

— До свидания, — ответил Валентин Николаевич. Хотел было постоять, посмотреть, как Натан Михайлович будет садиться. Потом ему показалось, что это неудобно, и, развернувшись, спустился в метро. Сейчас он избавится от дурацкого пятака, побывавшего в руках Натана Михайловича.

Кружилась голова, и отдельные моменты стояния в плотной толпе попутчиков по вагону метро выпадали из жизни. Вновь выбравшись наверх, на свежий воздух, Валентин Николаевич побрел к дому.

Заметив суету в ближайшем магазине, зашел. Давали чай, и очередь была небольшой — где-то на полчаса, не больше. Ну как тут пройти мимо!

Пока стоял в очереди, купил большой батон, а в кооперативном отделе удалось приобрести банку настоящего малинового варенья. Закинув в авоську десять больших пачек индийского чая "со слоником" и десять пачек цейлонского — больше в одни руки не давали, — Валентин Николаевич почувствовал себя по-настоящему счастливым. Пошатнувшись, выйдя на улицу, решил не идти до аптеки — слишком далеко. Где-нибудь у себя в закромах найдет какие-нибудь лекарства.

С трудом добравшись до дома, первым делом поставил чайник и померил температуру. Тридцать восемь градусов. Давно такого с ним не было. А горло не болит, насморка практически не наблюдается. Какое-то вирусное заболевание, не иначе.

Звонок. Взяв в руки две больших и одну маленькую пачки чая, Валентин Николаевич открыл дверь. На пороге стояла Мария Ильинична, зажав в руках две пачки чая.

— Валентин Николаевич, сегодня внизу чай давали...

— Спасибо, я купил. Мне не надо. Вот, думал вам занести.

Мария Ильинична смутилась. Потопталась на пороге, хотя Валентин Николаевич отпрянул назад, приглашая пройти.

— Прошу прощения, Клавочка взяла эту вещь с собой, не спросив. Возьмите, — она протягивала металлическую пластину, которую разглядывала вчера девочка.

— Не такое это и богатство, — небрежно сказал Валентин Николаевич, но какое-то облегчение почувствовал: все-таки это не его вещь, надо будет отдавать Павлу Захаровичу, — если ей не нужно...

— Не нужно, не нужно, — заверила Мария Ильинична, — она сама мне отдала. Велела вернуть вам... Вы уж извините, если без спроса.

Она хотела еще что-то сказать, но тут свисток чайника возвестил, что вода в нем вскипела, и Мария Ильинична, борясь с желанием поговорить, вежливо раскланялась.

Валентин Николаевич раскопал среди кухонных мелочей пожелтевшую от времени пачку аспирина. Сжевал, морщась, две таблетки. Выпил чайник чая с вареньем и половиной батона. Полегчало немного.

Покружившись бесцельно по комнате, откопал в кармане двадцатник и стал подкидывать. После того, как раз десять выпала решка, открыл форточку и выкинул монету на улицу. Рухнул на диван и забылся.

6. Вонючий подъезд. Облезлые стены, используемые для выражения коллективной мудрости здешней прыщавой молодежи.

Многострадальная дверь, сотканная из деревяшек различного возраста и размера.

Звонок с выжженной пластмассовой кнопкой. Гена приложил палец. Звенит. Ну, Василий, рыжий котяра, где ты?

Шарканье за дверью. К чему бы это? Треск потревоженных замков. Одного, второго. Гена шагнул вперед и... впечатался в дверь: цепочка осталась неоткинутой.

Наползли неуместные запахи — микстуры, слежалого белья, подгоревшего молока.

Бесцветные глаза в морщинах, грязно-оранжевый платок, байковый халат неопределенного цвета. Старушка еле дотягивала ему до пояса.

— Эй, — сказал Гена, — где тут Василий?

— Нету. Никого нет. Съехали.

Об этом можно было догадаться.

— Куда?

— Не знаю, милый. Мои больше недели как сюда переехали. Меня вызвали, чтоб квартиру, значит, блюла. А сама Вера с мужем — того, уехали.

— Что за Вера?

— Да племянница моя, Антонинина дочка.

— Куда уехала?

— Не велели сказывать. Да я и адресок-то запамятовала. А ты, видать, к прежним жильцам? Приходили уже, спрашивали. Еще при Вере бывали. Она тоже-ть не знает. Обмен этот... тройной был. Вот, значится, как.

— А ты, стало быть, одна?

— Почему одна? Навещают меня. Костя бывает. Давеча вон молока принес цельную кринку. Не забывает старую.

— Может, соседи — кто знает, где Василий?

— Ни, милый, не знают. Цыркают, будто волки. А молодые, так...

— Ну, покеда, бабка. Молись дальше.

— До свидания, милый. До свиданьица. Помолюсь. И за тебя помолюсь, и за Василия твово. Чувствую, что нагрешили вы, ребятки. Тебя-то как зовут?

— Геннадием.

— Помолюсь за Геннадия. А Василий-то кто тебе будет?

— Знакомый.

— А чего его ищешь-то?

— Поговорить надо.

— Чего говорить-то?

До чего въедливая бабка! Зачем ей что-то знать? Все равно ведь все ее знания вместе с ней и уйдут. Со дня на день уйдут.

— Деньги он мне должен.

— И не отдает?

— Не отдает. Пропал куда-то.

— Бывает, бывает, милый. Ищи... и обрящешь...

Геннадию показалось, что над ним тонко язвят. Глянул на туго завязанный замызганный платок, на покрытые патиной щеки и повторил:

— Ладно, покеда. Молись, бабка.

Гвоздь ждал его в машине, включив динамики на полную мощь. Весь двор сотрясал тяжелый рок. Когда Геннадий сел рядом, чуть убавил громкость, чтобы можно было услышать собеседника.

Хорошая машина у Гвоздя. Импортная. Престижная. Если за новую "девятку", судя по газетным объявлениям, дают однокомнатную квартиру, то на какие хоромы можно поменять довольно новый и совсем не битый мерс?

— Ну, достал деньги?

— Нет его. Пропал куда-то.

— А кто есть?

— Бабка какая-то. Квартиру якобы стережет. А Васька вроде бы продал свою конуру и съехал куда-то.

— Куда?

— Если б я знал...

— На твоем месте я бы узнал, — плотоядно заулыбался Гвоздь, — для тебя у меня есть радостная новость: твой долг перекупил Князь.

— Кто? — выдохнул Геннадий. Земля словно ушла у него из-под ног.

— Ты слышал, кто. И по доброте душевной он велел тебе вернуть долг до воскресенья. Это крайний срок. Советую найти деньги. А пока пшел вон.

7. Ночь не принесла должного облегчения. Не было ощущения сна — словно проваливался в небытие, чтоб через некоторое время внезапно очнуться. Несколько раз пришлось вставать в туалет. Под утро ныло все тело, голова гудела. Напившись утреннего чая, Валентин Николаевич померил температуру. Тридцать семь и пять. Лучше, чем вчера вечером, но явно не подарок. Что, пойти к врачу, попросить больничный? Далеко ехать придется. А там еще в очереди полдня сидеть... Однако деваться-то некуда. Придется ехать. Но сперва надо появиться на работе, предупредить.

Непроизвольно кряхтя и постанывая, Валентин Николаевич оделся потеплее и поехал в исполком. Опоздал минут на десять. Где и как он задержался по дороге, осталось не понятным. Проходя мимо вахтера, встретился с Верой Алексеевной. Ее габариты позволяли преграждать дорогу непринужденно.