Ни для Елизаветы I, ни для ее преемников Стюартов не оставалось тайной потенциальное социальное и политическое содержание пуританизма. Хотя на первый взгляд речь шла лишь о завершении реформации англиканской церкви, очищении ее от остатков «католических суеверий», проповедовавшиеся пуританами принципы церковной организации означали покушение на монархический строй, ибо, по словам Якова I Стюарта, «нет епископа — нет и короля». Еще в 90-е годы XVI в. Елизавета писала королю Шотландии (т. е. тому же Якову Стюарту — своему будущему преемнику на престоле Англии): «Позвольте предостеречь Вас: как в Вашем, так и в моем королевстве возникла секта, угрожающая опасными последствиями. Они желали бы, чтобы совсем не было королей, а только пресвитеры, они стремятся занять наше место, отрицают наши привилегии, прикрываясь словом божьим». Вскоре после восхождения на английский престол Яков I заявил на конференции по вопросам церковного устройства страны: «Собрание пресвитеров… так же согласуется с монархией, как черт с богом». А его наследник Карл I считал пуритан «корнем всех мятежей», непослушания и всей смуты в стране. Неудивительно, что в начале XVII в. пуританин — это не столько религиозный схизматик, сколько бунтовщик, ниспровергатель властей предержащих. Одним словом, политический подтекст пуританизма был очевидным как для его приверженцев, так и для противников. Отсюда жестокие преследования, обрушившиеся на пуритан в правление первых Стюартов, — от публичного бичевания подозреваемых в принадлежности к ним до отсечения ушей и пожизненного заключения, назначавшихся тем, чья причастность к «мятежной секте» была доказана.
По мере того как в стране нарастала революционная ситуация, пуританизм из доктрины сравнительно узкого круга богословов превращается в идеологию масс. «Набожность», распространившаяся среди простонародья, явление столь бросавшееся в глаза каждому, кто соприкасался с английской действительностью тех лет, религиозное доктринерство, захватившее, казалось, самые неискушенные в вопросах веры народные низы, — все свидетельствовало о глубоком брожении и одновременно о пробуждении умов. Если пуританская оппозиция и не ослабла в результате жестоких преследований и массового исхода из страны ее приверженцев в американские колонии, то это объяснялось прежде всего тем, что ее идеология нашла отклик в народных низах. Почву для этого подготовили условия затяжного экономического кризиса, когда тысячи и тысячи мануфактурных рабочих оказались без работы и лишились средств к существованию. Именно во второй половине 20-х годов и в особенности в 30-х годах XVII в. в пуританизме формируется народно-реформационное течение. Страна покрывается густой сетью полулегальных конгрегаций, сыгравших роль своеобразных революционных клубов. Бедный люд, никогда раньше не отличавшийся внутренней религиозностью, проявляет жадный интерес к таким, казалось бы, абстрактным вещам, как предопределение, оправдание, спасение. Лудильщики и кузнецы, портные и седельщики, плотники и стекольщики стекались на воскресные проповеди и вели долгие беседы по поводу услышанного. Так, например, на проповеди некоего Сэмюэла Кларка аудитория собиралась в радиусе 7 миль — стар и млад, мужчины и женщины, летом и зимой.
Совершенно очевидно, что эта вдруг захватившая народные низы волна благочестия была не только формой реакции на условия их повседневной жизни, но ц свидетельством животрепещущего интереса к тому кругу идей, которые впервые им открылись. Это был энтузиазм людей, обретших пророков и выразителей своих чаяний. Уже сам по себе факт обращения пуританских проповедников к низам требовал от них внесения значительных корректив в строгий кальвинизм, поскольку их новые слушатели были полностью лишены «земных свидетельств» принадлежности к разряду «предопределенных к спасению».
Известно, что согласно учению Кальвина «избранные» составляют лишь незначительную часть людей, большинство принадлежит к разряду «отверженных» и «проклятых». При этом воля верующего совершенно исключалась из акта спасения. «Наша сила, наше знание, наши заслуги ничего не значат в деле спасения». Однако, обратившись к народным низам, пуританские проповедники на время «забыли» наставления вероучителя. Вместо того чтобы сеять сомнения относительно «избрания» своих слушателей, они взяли на себя более благодарную в тех условиях задачу — укреплять в них уверенность в своем спасении. Дорога к спасению, наставляли они свою аудиторию, открыта для всех, кто желает по ней идти. Иными словами, судьба верующего вручалась ему самому. Отход от догмата о предопределении сказывался и в другом отношении — согласно кальвиновской ортодоксии верующий остается до конца жизни в полном неведении относительно своей посмертной судьбы. Он вечно терзаем «страхом и сомнениями», ему нужны постоянные «знамения» и «откровения», укрепляющие его дух.
Однако народно-реформационное течение в пуританизме давало на вопрос «об избрании» куда более определенный ответ. Так, Джон Престон в проповеди «Новое соглашение», изданной в 1629 г. и многократно переиздававшейся в последующие годы, поучал: «Чтобы спастись, достаточно, чтобы мы уверовали в свое спасение». Спасение перестало быть загадкой: «Может ли человек держать в своих руках огонь и не чувствовать его… может ли человек обладать сокровищем и пребывать в неведении о нем, наконец, может ли он сомневаться в платье, в которое он одет?» Нечего говорить, что обратившиеся к народным низам пуританские проповедники не оставляли камня на камне от пресвитерианского идеала единообразно всеобъемлющей церкви, возглавляемой «лучшими людьми». Они настаивали на том, что, с одной стороны, Библия — единственный источник истины, а с другой — каждый в состоянии самостоятельно воспринять эту истину, поскольку главный инструмент в этом познании не разум, а сердце.
Проповедник Сэмюэл Хоу в 1639 г. пошел еще дальше, объявив, что человеческая наука бесполезна, более того, она помеха на пути к истине откровения. В своем сердце верующий знает больше об Иисусе Христе, чем все доктора университетов. Ученые только извратили Священное писание, так как стремились доказать то, что им было угодно, а вовсе не заботились об открытии истины. Но если каждый верующий может собственными силами постичь истину, то каждый ремесленник и пахарь становится правомочным толкователем Писания, в делах веры для него нет больше принудительных авторитетов.
Во всяком случае речь может идти лишь о человеческом мнении и не больше. В этом собственно и заключалась суть религиозного индепендентства, доведенного до логического конца. Верующего можно убеждать, но его нельзя принудить. Ни одно мнение не имеет за собой божественной санкции. Легко представить себе, сколь разрушительными казались подобные воззрения «ортодоксальным кальвинистам» — пресвитерианам. Между тем работа народнореформационной мысли только началась. Получив толчок от пуританских проповедников, их слушатели вскоре сами начинали проповедь «открывшейся» им истины. ЗО-е годы XVII в. стали периодом интенсивного распространения в народных низах Англии революционного по своей сути сектантства. Секты баптистов, милленариев, раитеров, фамилистов, сикеров и др., в большинстве случаев занесенные в Англию с противоположного берега Ла-Манша, нашли здесь благодатную почву. Поскольку большинство из перечисленных сект основывались на мистических учениях, они были крайне враждебны рациональной теологии Кальвина. Место кальвиновского догмата о предопределении заняло в них учение о всеобщем искуплении и оправдании. Представление о присутствии Христа в душе каждого человека, о боге как универсальной сущности добра невозможно было совместить с догматом об осуждении большей части человечества. В сектантских учениях «гнев господний» сменила его беспредельная любовь к своему творению, «дети греха» стали «детьми света», духовный индивидуализм сменило духовное братство, место «спасенных» и «отверженных» заняли люди, «любящие бога» и «ненавидящие его». Одним словом, в народных сектах ковалось идеологическое оружие народной революции.
ФОРМИРОВАНИЕ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ОППОЗИЦИИ
С воцарением на английском престоле династии Стюартов (1603 г.) система абсолютизма вступила в этой стране в свою нисходящую кризисную фазу. Хотя признаки наступившего перелома уже довольно отчетливо проявились в последнее десятилетие правления «великой королевы» Елизаветы I, однако ореол ее «удачливого правления» помешал им вылиться в открытый политический кризис. Он разразился вскоре после того, как на английский престол взошел шотландский король Яков I. Стечение ряда обстоятельств объясняет относительную скоротечность системы абсолютизма в Англии. Разумеется, решающую роль в этом процессе сыграло исключительно быстрое созревание капиталистического уклада в экономике страны. Иными словами, период, в течение которого этот уклад нуждался в покровительстве двора, оказался в Англии исключительно кратким. Уже в конце XVI в. система «покровительства» стала восприниматься носителями этого уклада как система в высшей степени стеснительная, в правление же Якова I — почти как система его удушения. В результате экспансия капитала как производителя богатства стала несовместимой с сохранением абсолютистских форм правления.
Вторая по значению причина заключалась в относительно быстром сужении социальной базы абсолютизма даже в среде самого дворянства. Как уже отмечалось, Тюдоры немало потрудились не только в деле завершения разгрома старой феодальной знати, но и над созданием новой землевладельческой аристократии, целиком и полностью обязанной своим возвышением новой династии и поэтому безраздельно ее поддерживающей. Однако в течение XVI в. дворянство, вскормленное Тюдорами, в свою очередь расслоилось: значительная его часть, связав свое экономическое благополучие с капиталистическим способом производства, тем самым оказалась в открытой оппозиции к абсолютизму, особенно к той его форме, в которой он проявлялся в правление первых Стюартов. Итак, раскол английского дворянства на два антагонистических класса — уникальный по своей завершенности факт в европейской истории — не мог не ускорить наступление кризиса системы правления, на этот класс прежде всего опиравшейся.
В ряду причин, обусловивших скоротечность системы английского абсолютизма, важное место следует также отвести резкому обострению борьбы классов (и прежде всего на почве аграрного вопроса), вылившемуся в 1607 г. в крестьянское восстание, охватившее центральные графства страны. Известно, что тюдоровское законодательство, направленное против огораживаний, потерпело полную неудачу. Конец XVI и начало XVII в. совпали с новой волной огораживаний, намного более опустошительной в сравнении с прологом огораживаний в конце XV — начале XVI в. Причина этой неудачи лежит на поверхности: контроль за соблюдением законов против огораживаний был возложен на аппарат власти, так называемых мировых судей, находившийся в руках самих виновников огораживаний. Зато рвение тех же властей в преследовании бродяжничества превосходило все ожидания. Бродяги — жертвы огораживаний — забивались в колодки, заключались в работные дома, в тюрьмы, свозились в заморские колонии, их вешали десятками за кражу ковриги хлеба. Естественно, что откровенно террористическая политика по отношению к низам могла только усилить антиправительственное брожение в их среде, переросшее в открытое восстание в первые годы правления Якова I.
Таковы основные объективные причины кризиса системы английского абсолютизма. Однако немаловажную роль сыграли и субъективные причины — появление чужеземной династии на английском престоле несомненно ускорило наступление развязки. С одной стороны, парламентская оппозиция решила воспользоваться этим обстоятельством, чтобы в надежде на благодарную уступчивость и недостаточную осведомленность короля относительно английских порядков потребовать от него такого рода уступок, о которых она и мечтать не смела в правление королевы Елизаветы. С другой стороны, и Яков I Стюарт именно в силу своей «чужеземности» прибыл в Англию с далекими от реальности представлениями о границах королевской прерогативы в Англии. Разочарование и отчуждение с обеих сторон наступило очень скоро. В свою очередь, то обстоятельство, что в Англии сохранилось центральное сословно-представительное учреждение — парламент, содействовало тому, что кризис системы абсолютизма принял форму конфликта между королем и парламентом (точнее — с организованной оппозицией палаты общин). Очевидно, что в такой преобразованной и опосредствованной форме проявлялось постепенно разделявшее страну на два лагеря глубокое размежевание общественных классов по основным вопросам внутренней и внешней политики Якова I.
Столкновение между расширительным истолкованием королем прерогатив короны и не менее расширительным толкованием оппозицией привилегий парламента проходит красной нитью через парламентскую историю с 1603 по 1629 г., т. е. до того момента, когда наследник Якова Карл I распустил парламент, решив попытаться править страной без участия парламента. Конфликтные ситуации возникали почти по любому поводу, однако наибольшей остроты достигали при обсуждении торгово-промышленной, финансовой и религиозной политики короны.
Уже в первом созванном Яковом I парламенте палата общин представила на его рассмотрение документ, озаглавленный «Апология палаты общин». В нем (в противовес абсолютистским притязаниям Стюарта, изложенным в трактате Якова под названием «Истинный закон свободных монархий») подчеркивалось, что английский король не является ни абсолютным, ни независимым от парламента главой государства. «Апология» объявляла верховным органом государства парламент во главе с королем, но отнюдь не короля, действующего независимо от парламента. Решительно отрицая принцип божественности королевской власти, авторы «Апологии» заявляли, что власть смертного короля не является ни божественной, ни единоличной, что права и вольности подданных не являются временной уступкой короля и не ограничены сроком заседаний парламента, а представляют собой «исконное право» свободных общин страны. Это прирожденное право свободнорожденных англичан, закрепленное в «Великой хартии вольностей»[10] и других статутах королевства.
Источником прав английского народа является, по мысли авторов «Апологии», писаное право, фиксированное в законодательных актах, в противовес так называемому общему праву, основанному на прецедентах. Важно отметить, что завязавшийся спор между королем и парламентом по вопросу о королевской прерогативе и привилегиях парламента был менее всего спором отвлеченным. Его суть заключалась в стремлении буржуазно-дворянской оппозиции абсолютизму с самого начала правления «чужеземного» монарха точно обозначить границы его прав и полномочий. Иными словами, этот спор прямо отражал стремление оппозиции оградить экономические интересы буржуазии и «нового дворянства» от фискальных притязаний короны и воспрепятствовать внешней и внутренней политике, шедшей вразрез с этими интересами, изменениям в вероучении и церковной организации[11]. И в том и в другом случае на карту ставились судьбы буржуазного уклада.
