Это вызвало самый живейший интерес у Сильви и даже отсутствие ангелов, которые были в каждой первой народной сказке о монастыре, её, как я понял, не очень огорчило, ведь в моей истории о монастыре Грегориат были вещи куда более важные и интересные для эльфийки.

Там были бои.

Сила воли.

Победы.

Были и поражения.

Было место великой скорби и великой радости.

И сокровища. Куда без сокровищ? Обязательно должны быть сокровища. Всем нравятся рассказы о горах золота, россыпях драгоценных камняй, которые лежат где-то там, в тайных подвалах, даже на самом деле они там не лежат, и лишь отдавшийся во власть Жадности или Тёмных Богов глупец будет копить в подвалах своих сокровища.

Глупцам не было места в лоне Церкви Истинного.

Пусть, скрашенный историями, прошёл легко, и на ночёвку мы расположились уже на берегу Эль-Кларо.

На ужин я был намерен добыть рыбу, поэтому развязал веревочки, что держали верх посоха собранными, вставил нож в расщеп и вновь всё затянул — получилась острога.

— Это копьё. Это оружие. Скажешь, что тебе и копьё можно? — тут же возмутилась Сильви.

— Это не копьё — это острога. Я нам ужин ей добывать буду.

— Ужин — это хорошо. Давно я столько не ела. — вроде как согласилась моя спутница, а после добавила. — Но всё ж странный ты какой-то.

Рыбы удалось набить столько, что ещё и на завтрак осталось.

Улов я почистил, выпотрошил, а после мы без затей нанизали рыбу на прутики и пожарили на костре.

А с корневищами рогоза, которые я не поленился добыть, и запечь, вышло просто изумительно.

И за всё это стоит быть благодарным Сильви — обычно я не трачу время на готовку, предпочитая день-другой побыть голодным.

После ужина настала пора El Devorador и истории о многовековом противостоянии с этим творением Тёмного Повелителя и Царства Истины, которое удалось прекратить благодаря жертве, принесённой простым клириком Истофаном, посмертно причисленного к святым.

Во славу Истофана Победителя каждый день воскресный читается третья из молитв, после молитв Истинному и Il Saggio.

В каноне Святой Истофан Победитель и Святой Баско Избавитель, убивший ужасного El Que Mora Dentro, почти всегда изображаются вместе, и являют собой одно из ярчайших подтверждений совершенства замысла Истинного: "Реку вам: воли свобода дарует не сомнения, а силу, границ которой никем, даже мной положено не будет".

Сильви хотела, чтобы я ещё рассказал и о Святом Баско Избавителе рассказал, но уже давно было пора спать, поэтому я прочитал молитвы, а после — свернулся калачиком и уснул.

День начался с моего рассказа о Святом Баско Избавителе, о котором я рассказывал за завтраком и почти до полудня.

После мне показалось разумным рассказать и о втором легендарном герое Новой Вероны — маэстро Иохиме Санчесе де Карркандза.

Непревзойдённый фехтовальщик, отказавшийся от причисления его к лику святых фразой: "Мне не нужно становиться святым, что стать ближе к Истинному. Всё есть фехтование. И ничто не есть".

Многим эти слова не понравились.

Инквизиция даже усмотрела в них "idolatria professionis" — идолопоклонство ремеслу. Доказательств найти не удалось и были принесены официальные извинения.

К вопросу святости больше не возвращались.

Не мог я не упомянуть и о том, что во время пребывания маэстро в нашем аббатстве именно мне выпала честь занять должность соция при столь прославленном госте.

— И как?

— Что как? — не понял я.

— Он, маэстро, показывал тебе, как убивать людей? Вот должен же был. Ты ж говоришь, долго он был у вас. Тот точно ведь показывал какой-то приём заковыристый.

— Нет, маэстро не показывал мне как убивать людей.

— А, понятно... совсем старый, значит, был... но мог бы и показать, тогда бы ты мне показал, вон у тебя память какая — сколько помнишь... показал бы ведь? Да?

— Показал бы. — согласился я.

— Жаль всё же, что он старый уже был...

Мне вот было совсем не жаль, что маэстро был старый, — он и старым гонял меня так, что иногда я начинал подумывать: бросить всё да сбежать из аббатства.

О чём я и рассказал родителям.

"Двери этого дома всегда открыты для тебя: как поймёшь, что не можешь больше терпеть, приходи". — так сказала мне матушка.

Я вытерпел.

Я крепче, чем кажусь.

Маэстро остался недоволен, но оставил обители посох, велев тот посох давать только мне.

С тех пор я хожу только с этим посохом.

На ужин вновь была рыба, и меня порадовал энтузиазм, с которым Сильви её ела.

А новость, что завтра мы заглянем в город, чтобы пополнить запасы, так вообще вызвала нескрываемый восторг.

Воистину — чистая душа радуется любой мелочи.

В Эльвенто мы прошли без проблем.

Не стоит же считать проблемами вполне разумные вопросы десятника о том, как это тосиец оказался среди служителей Церкви Истинного и что с ним делает эльфийка, которая явно верит в Старых богов.

А окрик, когда мы уже вошли в город, по поводу того, что нам не мешало бы помыться, это всё ж забота, чем-то что-то иное, мы ведь и правду давно не мылись: вода в Рио-Турбио и Эль-Турбио, несмотря на лето, холодная.

К вопросу о том, чтобы Сильви облачилась в тунику я не возвращался, но войти в приходскую церковь всё же предложил, не забыв указать, что нас там покормят.

Эльфийке идея с едой понравилась, но она отдельно уточнила:

— Ничего из вот этого делать не буду.

Что конкретно имелось в виду — не до конца было понятно, ведь она показывала на меня и на церковь одновременно.

— Ничего и не надо будет делать. Я обо всём договорюсь.

Но договариваться собственно было не о чём — документы у нас были в порядке.

В трапезной нам повезло повстречаться с одним из братьев дороги.

Их часто путают с братьями ордена Братьев Странноприимников Святого Иакова, хотя Fratelli della strada — это не был официальный орден, а скорее — образ жизни.

Просто иногда монах или клирик получал благословение настоятеля и отправлялся в путь. Без срока. Без конечной цели. С посохом, с котомкой, с четками — и с даром слова. Он идёт туда, и где собирались люди — там он говорит. О святых, о грехе, о милосердии, о том, что Истинный везде, а не только за церковными стенами.

— ...И вот, братья мои, сижу я ныне перед вами, а в голове — та картина, что даже спустя десятилетия всё также ярка в моей памяти, будто увиденная мной только что.

Вы спросите: что может увидеть монах в миру такого, что заставит его до конца дней благодарить Истинного? А я вам отвечу: чудо. Не то, о котором пишут в священных книгах, а живое, зримое, явленное во плоти.

Было это в год, когда среди Великих Семей приключилась смута, когда многие семьи были вычеркнуты из истории.

Коснулась пагуба та и семью Дел Монте. По старому обычаю, забытому уже и в летописях, решили они искать нового, честно главу, не словами, а железом. Закон Ley del más fuerte — закон сильнейшего, когда сам Истинный дарует победу в бою тому, кто достоин этого.

И собрались тогда в амфитеатре Misericordia Maxima лучшие бойцы со всего Барбадора, а может, и из иных земель. Я же, грешный, был тогда доном, которому по статусу положено было наблюдать за этим зрелищем. Я думал, что иду смотреть, как люди убивают друг друга за власть. А увидел я — сошествие.

Сперва ничего не было, кроме пыли и криков глашатаев. Потом, откуда-то сверху, из пронзённого солнцем неба, стали спускаться ступени — из самого света сотканные. И по ним, как по лестнице, что ведёт из иного мира в наш, сошёл он.

Я видел только фигуру — молодую, огромную, от которой, казалось, исходило сияние, хотя вокруг был просто день. Он был в доспехах, но двигался в них так легко, будто носил не металл, а одежды из утреннего тумана. Зелёная кожа, могучие плечи, но в глазах — не звериная ярость, а что-то спокойное, глубокое, как море перед бурей.

Вокруг на арене стояли его соратники, те, кто пришли биться за него. Но он, ступив на песок, лишь поднял руку и сказал им: "Я буду помнить ваш выбор. А теперь — покиньте арену".

И они ушли.

Без споров, без сомнений.

Потому что поняли: здесь начинается то, что выше их понимания.

Он остался один.

На песке, усыпанном светлой крошкой, которую как мне было известно привезли с его родины — Новой Вероны.

Он стоял и смотрел на тех, кто вышел против него.

Их было много — лучшие бойцы, наёмники, головорезы, каждый из которых стоил дюжины простых воинов. Они сжимали клинки, искали бреши в его обороне, готовились наброситься всем скопом.

А он поднял свой меч, вогнал его по самую рукоять в обломок старой колонны, что валялась у его ног, и я услышал — да весь амфитеатр услышал, потому что в тот миг ветер умолк, и даже камни затаили дыхание: "Solo contra todos!"

Один против всех.

Он желал сражаться один против всех.

И тогда я понял: это не орк-полукровка.

Это сам Истинный, одежды смертные одевший спустился на песок арены, чтобы показать нам, смертным, что такое истинная сила.

Они бросились на него.

Все сразу.

Со всех сторон.

И я закрыл глаза, потому что не мог смотреть, как растерзают того, в ком я только что увидел свет.

Но вместо криков боли я услышал грохот. Удары, от которых содрогнулась земля. Звон металла, превращавшегося в щепки. И крики — но не его.

Когда я открыл глаза, он всё ещё стоял.

Один.

А вокруг него, словно скошенная бурей трава, лежали его противники. Не мёртвые — я потом узнал, что он никого не убил в тот день, никого.

Он стоял, подняв к небу руки, и лучи солнца, пробиваясь сквозь пыль, встающую над ареной, падали на него, как благословение.

В тот день я перестал быть доном.

Я опустился на колени.

Прямо там, на трибуне, среди тех, к кому я уже не принадлежал.

Я поклонился ему.

Не потому, что он победил. А потому, что он даровал мне — мне, ничтожному свидетелю — увидеть, как выглядит истинное величие.

Имя его — Ставр Створовски.

И я ничтожный несу имя его по свету, чтобы вы, братья мои, знали: когда вы усомнитесь, что чудес не бывает, вспомните старика, который видел, как один вышел против сотни и остался стоять, а сотня лежала у его ног.

Рассказ брата дороги привёл Сильви в неописуемый восторг и возбуждение, и она попросила, чтобы история была рассказан ещё раз.

Брат дороги улыбнулся и согласился повторить свой рассказ.

Я бы тоже не отказался послушать рассказ во второй (и в третий раз, наверное, тоже не отказался — у брата был талант рассказчика, недоступный мне), но был вынужден пойти к священнику — он по какой-то причине заинтересовался моей персоной.

Приходской священник, не старый в общем-то человек, был белее мела.

Необычайно прямой он сидел за столом.

Перед ним лежало несколько писем.

— Достопочтенный отец, человек я простой, служил, как умел... — голос священника дрожал.

"Достопочтенный отец"?!

Это плохо.

Похоже, священник знает, что такое аббатство Святого Престола Грегориата на самом деле.

От такого никто не застрахован.

-... я не знаю, чем вызвал ваш гнев, и молю вас лишь об одном: не карать паству — овцы не виновны, что пастырь...

Руки его дрожали.

Дрожали и губы.

Страх в глазах.

Слёзы, немые. Текут по щекам.

— Отец Бартоломео, прекратить! Немедленно! — довольно грубо прервал я священника, а потом продолжил уже своим обычным, тихим тоном. — Я — всего лишь простой облат и моё послушание никак не связано с вашей достойной персоной. Я — простой облат, и я пришёл поблагодарить вас за трапезу. А также узнать — чем моя скромная персона могла быть вам полезна.

Надо дать должное священнику: он довольно быстро взял в себя в руки.

После я уже смог выяснил, что в юности отцу Бартоломео довелось увидеть, как мои старшие братья помогали тушить пожар мятежа, разразившийся во время смуты среди Великих Семей.

— Отец Бартоломео, надеюсь, вы понимаете, что об этом недоразумении не должно стать известно ни одной душе? — это не требовало дополнительного уточнения, но я всё равно задал этот вопрос.

— Да... брат Эрвин...

Непростая вышла ситуация.

Хоть и помимо моего на то желания заставил доброго человека, брата по вере, вспомнить не самые приятные вещи.

Но до этого момента достоверных сведений, что в этом регионе кому-то постороннему известно о назначении аббатства не было.

Была некоторая вероятность, а она всегда есть, в любом деле. Теперь же имеется один подтверждённый случай. Необходимо будет об этом доложить отцу-эконому.

Взъерошил шерсть на затылке.

Не хорошо вышло. И голос повысил ещё.

Надо будет обязательно указать, что даже предполагая свою неминуемую гибель отец Бартоломео был готов смиренно принять кару и беспокоился не о себе, а о пастве.

Слова Святого Кассия принесли мне успокоение: "Душа, не искушенная трудами и невзгодами, подобна телу, не знавшему болезни. Она не знает своей меры. Она не знает, на что способна. Она не знает, что такое — довериться не только Истинному, но ближнему своему, когда нет больше сил".

И я пошёл в трапезную.

Сильви в трапезной не оказалось.

Выяснилось, что эльфийка после того, как брат дороги во второй раз рассказал свою историю, попросила рассказать, где в городе таверна с самой дурной славой и отправилась туда.

— Вы, брат, её в "У Билли-Тилли" отправили?

— Уже бывали у нас, брат? — удивился клирик тому, что мне известно, куда он мог направить Сильви.

— Нет, у меня были прекрасные учителя. — честно ответил я. — Но прошу простить меня — я вынужден покинуть вас: боюсь, моя спутница задумала попасть в неприятности.

В "У Билли-Тилли" я опоздал: где-то на половине дороги мне встретилась Сильви со следами недавней драки по всему лицу.

Уже почти восстановившемуся, благодаря молитвам и травам, замечу, лицу.

— Позвольте, полюбопытствовать, и что это такое было?

— Подраться уже нельзя что ли?

— Можно, но могли бы предупредить — мы бы вместе сходили, а так, честно сказать, у меня возникли некие опасения за ваше здоровье.

— Опасения... скажешь ещё... — лицо Сильви расплылось в улыбке.

В светлой такой улыбке, которую даже отсутствующий зуб не портил.

— Зато смотри чего я добыла. — продолжила она и подняла вверх бутылку, которая по какой-то причине выпала из моего поля зрения.

Какой конкретно вид спиртного находился в бутылке определить было невозможно — бутылка была изготовлена из керамики.

— Если вы хотели выпить, то я бы, наверное, мог договориться и получить для ваших нужд бутылку вина...

— Фигня твоё вино! За правильных героев надо пить правильную водицу. — и бутылкой так потрясла, демонстрируя, что вот она, так самая "правильная водица". — Чё встал? Пойдём бахнем за Ставра, он ведь из наших, из орков. Правильный он.

Гибкость ума и способность быстро ориентироваться в любой ситуации я всегда считал своими сильными сторонами, но тут, стоит признаться, я сказал самое глупое из всего, что можно было сказать: