Голос в камне. Исправлено и дополнено

— Три ночи назад. Я шёл из отделения. Было часа два. На перекрёстке у площади увидел собаку. Обычная с виду дворняга. Я её окликнул — она не убежала. Подошёл ближе — а у неё нет хвоста. И уши не там, где надо. И лапы... — Он сглотнул. — Лапы вывернуты в другую сторону. И нет глаз. Она убежала. Бежала странно. Ну это понятно — на вывернутых то лапах... Потом она растаяла. Утекла в трещины асфальта, благо их у нас много, — Александр криво усмехнулся. — Как и все. Так что, товарищ майор, когда я говорю 'чертовщина' — это не фигура речи. Это реальность. Реальность, с которой мы живём уже три месяца. И я очень надеюсь, что вы поможете нам с ней справиться.

Горелов молча кивнул. Он не знал ещё, что ответить. Но об одном он уже догадывался: все эти свидетельства — слепая старуха, тракторист, мальчик Пашка, пропавший сторож, семья Приходько и сам Кузнецов — описывают не разные явления, а одно.

Ночью город погрузился во тьму — фонари почти не горели, окна погасли, и только в котельной, судя по ровному гулу, продолжалась работа. Горелов лежал на скрипучей кровати в своем седьмом номере и смотрел в потолок. Сон не шел. Он думал о деде. О его гибели, или исчезновении. Родители об этом ему двенадцатилетнему сказали только: 'Он был ученый. Пропал без вести при исполнении.'. Примерно в таком ключе... Теперь этот город — Красноозерск-44, Приозерск, Институт прикладной биокремнийорганики — складывался как мозаика вокруг одной точки. Точки, где, видимо, пропал дед.

Артем перевернулся на бок. В углу потолка расползалось пятно сырости — медленно, но верно. И откуда-то снизу, из подвала или, может быть, еще глубже, доносился все тот же едва уловимый ритмичный гул. Как чье-то сердцебиение. Горелов закрыл глаза и стал считать. Восемьдесят ударов в минуту. Почти как у человека. Как у огромного человека, спящего глубоко под землей. Он заставил себя отключиться. Завтра будет трудный день. Факты. Ему нужны факты.

Сон пришел только под утро — серый и мутный, как подземная вода.

Глава 2

Утро в Приозерске наступило незаметно. Просто мгла за окном стала чуть посветлее — из графитовой сделалась пепельной. Дождь то начинался, то прекращался, но небо оставалось ровным, без единого просвета, словно кто-то натянул над городом старую полиэтиленовую пленку.

Горелов проснулся в шесть. Организм, приученный к режиму, поднимал его ровно в это время независимо от того, во сколько он лег. Первые секунды он не мог понять, где находится — слишком тихо, слишком темно, слишком влажно. Потом скрипнула панцирная сетка, пахнуло хлоркой из коридора, и память включилась: Приозерск, пропавшие люди, химеры, карстовые пустоты, дед.

Он сел на кровати, спустил ноги на холодный пол. Батареи едва теплились — котельная, судя по всему, работала на последнем издыхании, и до гостиницы тепло почти не доходило. Артем натянул свитер, спортивные штаны, сунул ноги в ботинки и вышел в коридор.

В душевой, когда он открыл кран, загудела труба, из крана потекла ржавая вода, но через минуту пошла чище. Еще через минуту она даже потеплела примерно до температуры парного молока. Он умылся, побрился, глядя в мутное зеркало над раковиной. Из зеркала на него смотрел человек с усталым лицом, глубокими носогубными складками и ранней сединой на висках. В сорок Горелов выглядел лет на все пятьдесят — так говорила бывшая жена. Впрочем, она говорила это, когда еще была женой. Теперь она жила в Нижнем, растила дочь и, кажется, была счастлива. По крайней мере, на фотографиях в соцсетях улыбалась чаще, чем в те годы, когда они пытались изображать семью.

Горелов сплюнул пасту в раковину и усмехнулся своему отражению. 'Мастер по глухарям'. Да, точно. И по части личной жизни — тоже мастер.

В буфете его уже ждал Кузнецов. Лейтенант сидел за тем же столиком, что и вчера, но сегодня перед ним стоял только один пустой стакан. Видимо, пришел совсем недавно.

— Доброе утро, товарищ майор, — он попытался вскочить, но Горелов жестом остановил его.

— Сидите, Саша. Без церемоний.

Он сел напротив и оглядел помещение. В буфете было пусто, если не считать самой Валентины Степановны, которая дремала за стойкой, уронив голову на сложенные руки. Самовар пыхтел, пахло вчерашними сушками и все той же хлоркой. За окном, на площади, ветер гонял по асфальту обрывок газеты. Больше не двигалось ничего.

— Как спалось? — спросил Кузнецов.

— Плохо, — Горелов не стал врать. — У вас тут по ночам что-то гудит. Как будто сердце бьется.

Лейтенант странно на него посмотрел, спросил:

— Вы тоже слышали?

— А что, не все слышат?

— Некоторые — нет. Я, например, первые два месяца вообще ничего не замечал. А теперь просыпаюсь от этого звука каждую ночь. Жена говорит — просто котельная. А я думаю... — он запнулся. — Не знаю, что я думаю. Но это не котельная.

Горелов не стал развивать тему. Вместо этого он достал из папки карту города — ту самую, с красными флажками.

— Давайте по порядку, лейтенант. Сейчас мы идем к Архиповой. Вы говорили, что нашли там слепок руки. Но сперва — расскажите мне о самой Архиповой. Кто она, откуда, чем жила.

Кузнецов вздохнул:

— Архипова Зоя Петровна, тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения. Вдова. Жила одна. Работала на Институт — была уборщицей в административном корпусе. Когда Институт закрыли, перешла в местную амбулаторию, тоже уборщицей. На пенсии с девяносто пятого. Детей нет. Соседи говорят — тихая, мирная была, ни с кем не ссорилась. Пропала в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое августа. Первая.

— Кто заявил о пропаже?

— Соседка, — Кузнецов сверился с блокнотом. — Клара Матвеевна Бойко. Проживает в соседней квартире, через стенку. Сейчас она тоже пропала. Четвертая по счету.

Горелов поднял бровь:

— Соседка Архиповой — это та самая Бойко из списка?

— Так точно. Кладовщица с овощной базы.

— Они что, все здесь друг друга знают?

Кузнецов горько усмехнулся:

— А чему вы удивляетесь, товарищ майор? В городе две тысячи человек. Из них больше половины — пенсионеры. И они на самом деле все друг друга знают. И все боятся. Когда пропала Архипова, соседи просто переглядывались и крестились. Когда пропал Кротов — начали запирать двери. После Мезенцева — перестали выходить на улицу после темноты. А теперь уже и днем нос боятся высунуть. Вон, посмотрите, — он кивнул в окно, — на улице ни души. И это будний день.

Горелов посмотрел на площадь. Действительно — ни души. Только ветер гоняет газету да раскачивается на проводах неработающий светофор.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Идем.

Дом Архиповой находился на улице Институтской — та тянулась вдоль бетонного забора, за которым темнели корпуса бывшего НИИ. Пятиэтажка из серого силикатного кирпича, с плоской крышей и маленькими балконами. Окна первого этажа почти весе заложены кирпичом, только в двух квартирах еще имелись стекла. Одна из этих квартир принадлежала Архиповой. Вторая — Бойко.

В подъезде пахло неистребимой сыростью, плесенью, кошками и запустением. Ступени выщерблены, на стенах граффити столетней давности: 'Цой жив', 'Спартак — чемпион', 'Люда + Саша = любовь'. Надписи видимо выведены еще в конце восьмидесятых, когда город был жив и полон надежд. Теперь краска выцвела, а Люда и Саша, наверное, теперь вполне солидные дядя с тетей и разъехались, кто куда, лишь бы подальше от этого хмурого города.

Дверь в квартиру номер три была опечатана — полоска бумаги с печатью и подписью Кузнецова. Лейтенант аккуратно снял бумажку, отпер замок и пропустил Горелова вперед.

— Я ничего не трогал, — сказал он. — Как нашли — так и оставил. Только слепок забрал для экспертизы.

Горелов кивнул и вошел. Квартира была однокомнатной — узкий коридор, кухня справа, комната слева, совмещенный санузел. Везде порядок, почти стерильная чистота, если не считать слоя пыли, покрывшей все поверхности за два месяца. Мебель старая, советская: шифоньер, сервант с посудой, кровать с никелированными спинками, разобранная. На стене — плюшевый ковер с оленями. На подоконнике — герань, давно засохшая. На столе, накрытом дешевой ситцевой скатертью, — недопитая чашка чая. На поверхности чая плесень успела вырастить серую пушистую шапку. Архипова исчезла ночью. Встала, судя по всему, попить чаю и не вернулась в постель. Хотя, может быть только готовилась ко сну. Тогда, получается, дело было поздно вечером.

— Где дыра? — спросил Горелов.

— На кухне, — Кузнецов указал в конец коридора.

Кухня была маленькой, метров шесть. Газовая плита, раковина, маленький столик у окна. И дыра в полу — аккурат под столом.

Горелов присел на корточки. Дыра была неправильной формы — не пролом, не провал, не трещина. Скорее, это напоминало след от воздействия какой-то суперкислоты, разъевшей бетон. Края оплавлены, сглажены, покрыты какой-то стекловидной коркой. Диаметр — около метра. Глубина... Метра два, на дне виднелись обломки перекрытия, грунт. Но в самом центре воронки виднелось не широкое отверстие — сантиметров двадцать в поперечнике. Артем нагнулся пониже, всмотрелся. Отверстие темнело какой-то пугающей пустотой. Что там, подвал? Не похоже — вот же сразу под перекрытием виден грунт. Но, глядя в черноту отверстия возникало ощущение, что под кухней Архиповой находилась пустота и не понятно было — имеется ли у нее дно?

— Вот здесь, — тихо сказал Кузнецов, — на дне, прямо на земле, лежал а рука. В смысле — слепок. Я как увидел — чуть не поседел.

Горелов достал фонарик, посветил вниз. Луч уперся в землю, высветил обломки бетона, какую-то арматуру. Дальше, в глубине, угадывалось продолжение пустоты — довольно широкая щель уходила вправо и вниз, под фундамент.

— Это не карст, — сказал он вслух. — Карстовый провал выглядит иначе. Там, как правило, воронка, рыхлые края, осыпающаяся порода. А тут — щель какая-то, как будто вырезали. Или выплавили.

— Я же говорил, — Кузнецов нервно потер ладони — его привычный жест. — Химия какая-то. Растворитель. Только я не знаю такого растворителя, чтобы бетон плавился как воск.

Горелов поднялся, отряхнул колени.

— Соседи. Кто еще живет в этом подъезде?

— На первом этаже — только Архипова и Бойко. Квартиры справа и слева брошены. На втором — семья Спиридоновых, муж и жена, пенсионеры. Они были дома в ту ночь. И на третьем — Петровна, бабка девяноста лет, глухая как пень. Остальные квартиры тоже пустуют.

— Спиридоновы. Они что-то слышали?

Кузнецов замялся:

— Слышали. Но вы им сами задайте этот вопрос. Я уже опрашивал — они мне такого наговорили, что я побоялся в рапорт вносить.

— А в рапорте что?

— А в рапорте — 'ничего подозрительного не замечено'. Потому что я не мог написать то, что они сказали. Меня бы в дурку сдали.

Спиридоновы жили прямо над квартирой Архиповой. Семен Ильич и Раиса Андреевна — обоим далеко за семьдесят, оба худые, как высохшие деревья, с одинаково белесыми глазами и подрагивающими руками. Они открыли дверь не сразу — сперва долго гремели засовами, потом смотрели в глазок, потом сверялись через цепочку.

— Вы из милиции? — спросил Семен Ильич. — Опять?

— Из Москвы, — сказал Горелов. — Следственный комитет. Можно войти?

Старик переглянулся с женой, вздохнул и снял цепочку.

В квартире Спиридоновых пахло лекарствами, старостью и страхом. В углу, под иконами, горела лампадка. На столе лежала развернутая газета 'Красноозерский рабочий' за позапрошлый год. Телевизор не работал и это было странно — телевизор лучший друг пенсионеров.

— Не ловит у нас ничего с августа, — пояснила Раиса Андреевна, перехватив взгляд Горелова. — Помехи одни. И радио тоже. Только шипит и стонет. А по вечерам, как стемнеет, будто музыка играет. Тихая такая, потусторонняя.

— Это какая? — переспросил Горелов.

— Ну, снизу которая, — старуха понизила голос. — Из-под земли которая.

Семен Ильич сердито дернул плечом:

— Да не музыка это никакая, дура старая. Это гудит там что-то. Шевелится. Я ж тебе говорил: завалили они Институт, а то, что они там вырастили, осталось. И растет. И ползет. И скоро вылезет.

— Давайте по порядку, — Горелов сел на предложенный стул. — Расскажите мне, что вы слышали в ночь, когда пропала Архипова. Только подробно. Каждая мелочь важна.

Спиридоновы переглянулись. Затем Семен Ильич кашлянул и начал:

— Значит, так. Дело было в августе. Ночь теплая, окна открыты. Мы с Раисой легли поздно — душно было, не спалось. Часа в два ночи, или в три, — я на часы не смотрел — вдруг слышим снизу гул. Глухой такой, утробный. Будто стиральная машина работает. Но у Архиповой стиральной машины отродясь не было. Потом — звук такой, словно что-то липкое и влажное ползет. Чавканье. И запах, — старик зажмурился. — Запах такой... как после грозы. Озон. И еще сыростью, как в погребе.

— А потом?

— А потом — тишина. Мы еще полежали, прислушивались. Я говорю Раисе: 'Сходи, мол, к Зое, проверь, не упало ли чего'. А Раиса мне: 'Сам иди, ты мужик'. Ну я и пошел.

— И что?

— И ничего, — Семен Ильич развел руками. — Спустился на первый этаж. Звоню — не открывает. Стучу — не открывает. Я приложил ухо к двери — тишина. А запах этот, озонный, из-под двери так и тянет. И пар сочится. Я подергал ручку — закрыто изнутри. Ну, думаю, может, уснула крепко. Вернулся к себе. А утром снова звонил и стучали и опять тишина. Тогда уже мы подняли тревогу.

А вы не думали взломать дверь ночью? — спросил Горелов. — Сбегать — полицию вызвать?

Старик странно на него посмотрел:

— Ночью? — он покачал головой. — У нас тут, товарищ следователь, кто ночью из дому выйдет может назад не вернуться. Бывало уже такое. Не с нами — с другими. Люди выходили на шум и пропадали. Вы у участкового спросите — он вам про Рябых расскажет. Сторож с водокачки. Тоже вышел ночью проверить, что там за шорохи. И всё. Нашли только фуражку рядом с трещиной в асфальте.

Кузнецов, стоявший у двери, мрачно кивнул и пояснил:

— Рябых. Пропал шестым. Вышел проверить трубы водокачки — там давление упало. И не вернулся. На месте нашли провал в земле. И фуражку. Она лежала на краю провала, и... это трудно объяснить, но она была частично покрыта тем же серым материалом. Как будто кто-то начал копировать и ее, но не закончил.

Горелов записал в блокнот: 'Рябых. Водокачка. Фуражка. Частичное копирование'.

— Я хочу осмотреть водокачку, — сказал он. — Сегодня же.

— Это на другом конце города, — сказал Кузнецов. — Рядом с Институтом. Там вообще нехорошее место.

— Тем более.

Они вышли из подъезда Спиридоновых около полудня. Дождь на время перестал, но небо оставалось низким и тяжелым. С реки, которой видно не было, но которая угадывалась где-то слева, тянул сырой ветер. Он пах тиной и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным.

— Послушайте, лейтенант, — Горелов остановился посреди пустой улицы. — Давайте начистоту. Вы проработали здесь почти год. Вы видели то, чего не видел я. Я хочу услышать вашу версию. Не официальную, не по протоколу, а личную. Как вы сами думаете — что здесь происходит?