Динозавры новой эры

Из раскрытого совсем рядом с лоджией окна донеслись звуки, неопровержимо свидетельствовавшие о чьей-то возне на кухне. Пару раз что-то звякнуло, зашипел примус, а потом до слуха невозмутимо покуривавшего над своими раздумьями Ивана Ивановича донёсся голос шофёра.

— Кофе и бутерброды.

В самом деле, донёсшийся ветерком аромат робусты уже тонко и задорно дразнил обоняние. И хотя этот сорт оказывался чуть менее ароматным, нежели арабика, люди знающие предпочитают именно его — за крепость и простоту приготовления. Как говаривал покойный папенька, кофе должен быть горячим как огонь, чёрным как ночь и сладким, как поцелуй красавицы. А уж он толк в девицах и стрельбе знал...

Вернувшийся в залу Иван Иванович погладил ладонью стеллаж с книгами, потихоньку из собрания справочников или просто чтива перераставший ввиду многочисленности уже и в небольшую библиотеку. А потом, на полушаге в прихожую, словно споткнулся и невесть зачем коснулся рукой висевшей в узком простенке казачьей шашки в простых, украшенных всего лишь чуть потемневшим серебром ножнах. Казалось, ещё не так давно преподнесли её наградой лихому поручику, блестяще показавшему себя в Брусиловском прорыве, а потом сгинувшему где-то в горниле битвы с гидрой революции. Эх, батя, что-то не к добру нынче ты мне вспомнился...

И уже когда переодевшийся да вымывший руки Иван Иванович вернулся в гостиную, он замер на пороге с видом несколько озадаченным. Обычно, во время своих нечастых периодов отдыха он ужинал на кухне, старательно поддерживая господствующую в обществе версию насчёт равенства и презрения к буржуазным пережиткам. Однако сегодня, ненавязчиво сопровождавший его шофёр зачем-то принёс поднос и посуду сюда, да ещё и сервировал на широком, зачем-то даже украшенном скатертью столе.

Иван Иванович поменял местами молочник и ещё фыркающий серебряный кофейник, выровнял ложечки по нижнему краю, демонстартивно обозначив некую линию. А горку салфеток свернул в вазочке веером — так, как и положено было в ещё недавно уважавших себя Метрополе или Астории. Получивший редкую возможность увидеть и осознать свои ошибки шофёр поднял ладони в несомненном жесте mea culpa и тихо, покаянно вздохнул.

К слову сказать, внешний облик его тоже претерпел разительные перемены... хотя и не сразу. Тонкие пальцы пробежались по пуговицам кожаной куртки, после чего с пролетарской лихостью определили последнюю на спинку венского стула с вычурными формами.

Следом невозмутимо наблюдавший Иван Иванович увидал, как улетели в угол кепка и лётные очки. А вот смотреть, как шофёр неспешно, словно нарочито дразнясь, принялся избавляться от белоснежной косоворотки и брюк-хаки, оказалось чертовски интересно.

Ивану Ивановичу не раз приходилось бывать в кабаре и даже куда более сомнительных заведениях нулевого цикла с полным ню. Но там он работал на задании, и далеко не всегда дело обходилось без пальбы и пары-тройки свеженьких покойничков... из отчаянно-революционного шофёра, словно бабочка из кокона, постепенно объявилась весьма и очень даже спортивного склада девица. И хотел бы он поинтересоваться, что же такого удумала эта бестия — но уже понял, что просто так сегодняшний вечер не канет в Лету.

Дочь испанской коммунистки и тамошнего же журналиста, Алехандра отличалась вполне обыденным для нынешней эпохи презрением к буржуазной морали и стыдливости. И хотя не дошла до того, чтобы идти в казармы да обслуживать революционных матросов, смотрела на любовь как на стакан воды. Захотелось — выпила...

В свои тридцать два девица успела столько, что иным хватило бы и на всю жизнь. Отчаянно воевала в небе Испании и даже прищучила на уже устаревшей Рате зазевавшегося гитлеровского пилота из "Кондора". Едва не сгорела в конце концов, но благополучно добралась до позиции интербригадовцев, застрелив по пути нескольких пытавшихся взять её в плен фалангистов. По слухам, знакома была с самим Эрнесто Хэмингуэем, и очарованный ею великий писатель даже посвятил ей один из своих рассказов. После поражения республики перебралась в сталинскую Россию, где подвизалась лётчицей-испытательницей в закрытом авиационном ведомстве. Но в результате одного едва не закончившегося катастрофой высотного полёта медицина закрыла ей путь в небо — что-то там повредилось в среднем ухе — и отчаянная девица переквалифицировалась в шофёра Особого Отдела.

— Наконец-то у меня есть если не причина, то хотя бы повод познакомиться... и попрощаться с тобой, — Алехандра невозмутимо повесила на бронзовый бюстик Наполеона последние кружавчики неожиданно роскошных дамских излишеств и откровенно посмотрела в глаза.

Стоило беспристрастно признать (хотя беспристрастность уже таяла как снег под солнцем), от папеньки с маменькой ей досталась весьма неплохая наследственность. А весьма непоседливый и даже напряжённый образ жизни навёл на смуглую фигуру девицы окончательный лоск. Потому Иван Иванович мысленно ухмыльнулся, на миг почувствовав себя гимназистом, обольщаемым умелой красоткой, а потом без ложной скромности ответил на первый, на пробу подаренный поцелуй.

— А что скажет старший брат? — со вполне понятной хрипотцой поинтересовался он, едва оторвавшись от этих горячих и сладких губ.

Сашка, бесстыже прижавшаяся всем телом и обнимавшая его, тонко усмехнулась и фыркнула.

— Скорее удивится, узнав, что мы с тобой по-настоящему ещё не знакомы.

Но после ответных слов, что от некой красотки разит бензином как из выхлопной трубы, она безропотно сняла с шеи Ивана Ивановича свои руки и беззаботно отправилась в ванную комнату. Пока мужчина извлёк и откупорил припрятанную от досужих глаз бутылочку токайского да разлил по доставшимся от прежних хозяев бокалам, быстрая на подъём девица как раз и обернулась. А что потом происходило на вон том кожаном диване и на толстом напольном ковре, да и в обоих глубоких мягких креслах, никого уже не касается.

Хотя, и массивный стол мог бы поведать любителям вуайеризма кое-что любопытное...

Глава вторая. Венера-интэрнэшнл

Я достаю из широченных штанин... Иван Иванович мимолётно ухмыльнулся. Хулиганистая строка из незабвенного Маяковского поневоле пришла на ум, когда на римской таможне пришлось и в самом деле доставать и предъявлять таможенникам это самое.

Паспорта, то бишь. Если честно, самому Ивану Ивановичу, равно и его коллеге, куда как редко доводилось пересекать границы вот так в открытую, средь бела дня. Но право, стоило посмотреть сейчас на мятущуюся физиономию таможенного офицера. Итальянский сапожок уже стонал под железной пятой столь же бесноватого, как и его кумир, Бенито — а потому прибытие учёных из далёкой и страшной, красной России оказалось для смуглого и лоснящегося служаки нелёгким испытанием.

Сбоку бесшумно подкатила тележка, успевшая привезти от самолётного трапа целую груду чемоданов, саквояжей и кофров всех калибров. Но самой примечательной особенностью этой повозки оказывалась красовавшаяся поверх неё пара ног в клетчатых твидовых брюках и крепких башмаках с рифлёной подошвой. Обладатель оных конечностей, раскинувшись на своём багаже, богатырски похрапывал, от жаркого солнышка накрыв лицо летней шляпой.

— Дуо, — лаконично процедил Иван Иванович и кивнул в сторону своего коллеги, а для вящей убедительности и в самом деле показал два пальца. Ну да, а кто ж ещё мог так внаглую пересекать итальянскую таможню, как не Борис Моисеч собственной персоной — входивший в добрую дюжину международных ориентировок по розыску и немедленной ликвидации? Далее он на ломаном наречии сообщил, что господина профессора во время перелёта маленько укачало, дескать, над проклятыми Балканами самолёт немилосердно трясло.

Таможенный офицер хоть и посерел личиком вовсе не маленько при виде российских камерадо, но оказался парнем сердобольным. И уже листая с опаской принятые паспорта, посоветовал — дескать, против такой болезни очень помогает граппа со шрапнелью... то бишь, здешняя виноградная водка пополам с лимонным соком.

Хех, хоть и макаронник, а соображает правильно, какое же лекарство почитается универсальным и незаменимым против всех болезней! Особенно для человека русского. Потому Иван Иванович с готовностью подватил саму собой подвернувшуюся тему как вполне приличное средство отвлечения. И пока чиновник ставил штампики въездных виз, он вволю развлёкся тем, что выяснил — вина каких урожаев разных местностей нынче считаются удачными, и в какой траттории по дороге лучше полечить достопочтенного профессора. Выяснилось, что дядюшка Джузеппе на тракте возле Веллетри содержит своё заведение отменно, и посетителей надувает по-божески, в меру.

В общем, весьма приободрившийся чиновник и российский бакалавр расстались если не друзьями, то в весьма благостном расположении духа. И оставив итальянцу маленький подарок в виде энной суммы здешних сольдо, Иван Иванович широким, так и ожидавшимся от русского жестом указал своей тележке — поехали. Двое мальцов со смуглыми и смышлёными физиономиями понятливо кивнули и после незаметного подмигивания таможенника покатили груз не в муравейник аэропорта, а к таким себе неприметным боковым воротам...

Полёт в чреве ТБ, едва замаскированного под пассажирский самолёт, и в самом деле оказался муторным. И не столько от перипетий неизбежных в воздусях оказий — в конце концов, на Руси даже воздушные трассы традиционно изобилуют ямами и ухабами — большую часть перелёта Иван Иванович, кое-как притулившись на месте демонтированной пулемётной турели, добросовестно прокемарил.

Алехандра, как и ожидалось, оказалась просто с бешеным темпераментом — впрочем, к обоюдному удовольствию. И поспать им обоим не удалось до самой едва занявшейся зорьки, когда Ивану Ивановичу пришлось не без сожаления оторваться от занятий весьма приятных и переключиться на занятия куда более полезные. То есть, мчаться на точку встречи с Борсом Моисеевичем, да ещё и к четырём утра...

К подкатившему под ворота и замершему пока в тени олив автомобилю он присмотрелся весьма внимательно. Вернее, к шофёру. Хотя, и к машине тоже.

Руссо-Балт преобразился просто разительно. Во-первых, исчезла добросовестно помятая жестяная крыша-кабина — вместо неё на задке новоявленного кабриолета обретался пока сложенный гармошкой откидной навес. Во-вторых, судя по звуку, всякие шумовые и трясучие эффекты убрали долой, так что машина предстала почти в своём истинном облике — мощного и скоростного болида. И хотя Иван Иванович решительно не представлял, каким образом автомобиль оказался здесь — не под брюхом же самолёта привезли? — давний четырёхколёсный знакомец вместо Москвы обнаружился рядом, на краешке римского лётного поля.

А в третьих... нет, именно во-первых! Вместо примелькавшегося мальца интернационально-шофёрского облика на водительском сиденьи со слегка скучающим видом нынче красовалась элегантная дама в широкополой шляпке и слегка развевающемся на ветерке длинном, розовом шёлковом шарфике. И стоило признать, сияющая красавица оказывала на восторженных италиянских кабальеро самое убойное впечатление...

Что её не было на борту самолёта, Иван Иванович мог бы поклясться, побожиться и даже дать служебную расписку. Но Алехандра тоже оказалась сегодня и сейчас именно здесь — и считаться с таковым вовсе не научным фактом всё же приходилось.

— Привет, мальчики, — Сашка чуть подала машину назад, и вдохновлённые очередной щепоткой сольдо парнишки принялись сноровисто перегружать в кузов груз со своей тележки. Заодно туда мягко и бережно перенесли по-прежнему посапывавшего профессора, не соизволившего проснуться даже ради такой оказии.

Руссо-Балт послушно взрыкнул тоном чуть повыше, но и того оказалось достаточно, чтобы восторженно махавшие руками и драными шляпами итальянцы, да и весь этот аэропорт завертелись винтом и улетели куда-то назад.

— С другой стороны, возле полевого терминала выгружались немцы. Судя по виду, тоже научная экспедиция, и как бы не из института Аненэрбе, — вполголоса, не оборачиваясь заметила Сашка, едва ненужных свидетелей рядом не оказалось.

Похрапывание профессора несколько изменилось тональностью. В самом деле, если к находке под Помпеями проявило интерес ведомство рейхсфюрера СС Гиммлера, давненько уже занимавшееся по всему миру весьма секретными (и великолепно организованными) научными изысканиями, до дело принимало крайне серьёзный оборот. Нацисты вовсю искали подходы ко всякого рода оккультным и откровенно потусторонним силам — и судя по тому, как они развернули крылышки на пол-Европы, кое-что им найти удалось...

— А самого Шеффера ты среди них не приметила? — едва сооружения и терминалы римского аэропорта исчезли, сменившись серо-зелёными рядами высаженных вдоль шоссе миртов, как Борис Моисеевич оставил свою маскировку и наконец соизволил принять более подобающее этому времени дня вертикальное положение.

— Нет, — процедила Алехандра, не без известной лихости вписываясь в огибавший холм поворот. — А жаль.

И хотя кое-кому другому одно только это добавило бы седых волос, данные и конкретно взятые пассажиры на подобное не обратили даже внимания. Совсем другое дело, если бы испанская красотка вздумала испытать свои коготки на прославившемся во время экспедиции на Тибет эсэсовском офицере, куда б он делся...

Но самого Ивана Ивановича в данное время эти размышления занимали мало. В самом деле, если Москва только-только начала прогреваться после зимней спячки, то здесь оказалось по нашим российским меркам самое настоящее лето. Жаркое, жгучее, с ярко голубым, у горизонта выцветшим до знойной белизны небом. Впрочем, на встречном ветру оказалось вовсе не жарко, пусть он и охлаждал лица горячим дыханием.

— За нами хвост, — меланхолично озвучил он наконец свои сомнения и что-то подозрительно настойчиво мелькавшую позади машину.

— Per bacco! — стоило признать, Сашка отреагировала бурно и весьма эмоционально. — Значит, мне не показалось.

И поведала дальше, что пока ожидала задержавшихся у чинуш коллег, уловила она такой себе особенный взгляд. Вроде и вскользь, мимолётно. Однако обозрев окрестности через извлечённое из дамского ридикюля зеркальце пудреницы, мгновенно вычислила источник своих неприятных ощущений — судьбе оказалось угодно, чтобы в этом месте и в это время встретился по пути один человечек, неплохо помнивший Алехандру ещё по Испании. Надо же, а думалось, что тот уже давно и в могиле...

Следующая пара минут более походила на сцену из нарочито гротескного боевика — испанка свернула с шоссе и теперь гнала машину по просёлку с явным презрением к смерти. Но вместо того чтобы разбиться об один из так и прыгавших в глаза узловатых стволов олив, Руссо-Балт лихо вывернул из-за холма и уже на торможении, почти бесшумно поплыл меж пыльных кустов с меленькими листиками.

— Хорошая мысль, — одобрил Борис Моисеевич, сверившись с картой.

В самом деле, здесь располагался запасной аэродром итальянских ВВС — а вон и Фиат возле рулёжной дорожки, даже видно, как неспешно разморенные жарой механики отгоняли от биплана бензовоз.