Две жизни

— Как "где"? — Жанна затушила сигарету, вдавив её в пепельницу. — У мамы, конечно! Когда ты пропал, я не находила себе места без тебя, стены будто давили на меня. Я не могла там жить одна, поэтому и перебралась к маме. Она, конечно, мозг может вынести, но с ней веселее. И готовить не надо.

— Правильно, я бы так же сделал, — Иван улыбнулся и отправил в рот кусочек шашлыка, прожевал и проглотил его. Хотел сказать, что в России ему живется хорошо, что его не беспокоят ни обманутые клиенты "Факела", ни правоохранители, но вдруг побледнел и схватился за живот. Белозар и Жанна недоуменно переглянулись. Но Павлов успокоил их жестом руки. Он точно знал, что в этом нет ничего страшного, так как неприятности с животом его начали преследовать с момента возвращения в Россию. И он был уверен, что его организм ещё не привык к русской пище. — Ой, похоже, я должен вас ненадолго оставить. Я скоро...

Встав из-за стола, он направился в сторону туалета, оставив Белозара и Жанну наедине.

Проследив за взглядом и дождавшись, когда Иван скроется из вида, Белозар наполнил бокалы алкоголем и посмотрел на Жанну.

— Ну, а теперь ты расскажи мне свою историю!

— Ничего, что меня могут слышать посторонние? — Жанна кинула взгляд на внезапно появившегося из-за красной шторки официанта. Парень начал убирать с их стола использованные тарелки и вилки.

— Ничего страшного, — Белозар вытряхнул в пепельницу содержимое своей трубки, улыбнулся.— Он наш в доску. Ты посмотри на него более внимательно!

Жанна снова посмотрела на официанта. На сей раз более внимательно. И тут всё произошло так, как рассказывал Иван: кожа официанта стала прозрачной, а под ней женщина увидела циклопа с большими клыками, с двумя отверстиями на лице вместо носа.

— Какой кошмар! — Жанна прижала ладонь к губам. Когда официант, водрузив грязные тарелки и вилки на поднос, ушел, она произнесла: — Ладно, хоть на жабу не похож!

— Так рассказывай уже!

— А этот? — Женщина указала рукой в сторону туалета.

— Ему твою историю слышать не обязательно. — Белозар залпом опустошил бокал коньяка, крякнул. — И выйдет он оттуда не скоро, поверь мне!

— Хорошо, слушай... — Жанна осушила свой бокал, снова наполнила его вином. — То, что рассказывал нам мой благоверной про то, как он прожил вторую жизнь, похоже на правду. Я всё это готова подтвердить и под всем подписаться. Я это помню именно так. Ванька, действительно, был самым серьезным и самым умным мальчиком, занимался боксом. У нег была собака Люси. В старших классах он начал зарабатывать большие деньги и тратить их на меня. Правда, как он их зарабатывал, я узнала только сегодня. Но только я мало что знала о его отношениях с Пудовкиным. То, что они обманывают людей, я поняла, когда уже было невозможно что-либо предотвратить или направить Павлова на путь праведный. Он всегда где-то пропадал, причем, подолгу. Потом возвращался, рассказывая мне сказки про командировки. Деньги он зарабатывал довольно-таки большие. Поэтому я всё ему прощала. Я тогда посещала массажные салоны, салоны красоты. Ходила на фитнес, ходила с подругами по дорогим ресторанам, устраивала грандиозные шопинги. В общем, развлекалась по-полной. Когда он пропал, уехав в Швейцарию, я была уверена, что с ним всё нормально, что он в очередной командировке и скоро вернется. Но он не возвращался и на телефонные звонки не отвечал. Когда я уже начала беспокоиться за него и подумывала, а не обратиться ли мне в полицию, ко мне на улице подошли люди Ендовича. Они рассказали мне о том, что Павлов с Пудовкиным обманули жену Ендовича на кругленькую сумму. Они спрашивали меня, где находятся Иван с Витей, где деньги? Но я ничего об этом не знала и ничего не смогла им сказать. Тогда они попросили меня вернуть деньги Ендовича. В случае невозврата денег они пообещали мне серьезные проблемы. Я тогда была легкомысленной дурой, не отнеслась к их словам серьезно. Поэтому я послала их на три веселых буквы и пообещала, что обращусь в полицию, если они от меня не отстанут. Но уже тогда я поняла, что нисколько не ошибалась насчет Пудовкина. Пудовкин был, действительно, мутный, беспринципный человек, под влияние которого попал мой муж. И надо было прекращать их дружбу, но как, если я даже не знала, где Павлов находится и что с ним. И никакой связи с ним не было. Даже денежные переводы от него закончились, и мне пришлось устроиться на работу продавцом в магазин одежды. Неделю или две после разговора с людьми Ендовича, я была на взводе и даже носила газовый баллончик в сумке. Но люди Ендовича не давали знать о себе, и я забыла о них и расслабилась. А зря, потому что в какой-то момент они ночью заявились ко мне на дачу. А я там была одна. Это был рабочий день, соседи по даче все были в городе. Кричи — не кричи, а никто не поможет. Ты представляешь, как я испугалась, когда люди, приближенные к Ендовичу, взломали замок входной двери и вошли в дом?

Жанна замолчала, потому что снова появился официант, расставляя на столе чистые тарелки и раскладывая вилки.

— Представляю, — Белозар нахмурился и отвернулся к окну. Небо снаружи было по-прежнему затянуто тучами, но дождь закончился, оставив после себя большие лужи, через которые перепрыгивали вечно куда-то спешащие прохожие. — Очень даже представляю.

— Эти бандиты, эти головорезы сковали мне наручниками руки за спиной, залепили рот скотчем. Они били и насиловали меня, периодически отлепляя скотч от моего рта и задавая одни и те же вопросы, на которые я не знала ответ. "Где твой муж?.. Где Пудовкин?.. Где деньги?" — спрашивали они, и не получив ответ на свои вопросы, снова били и насиловали меня, пока я не потеряла сознание. Пришла в себя я только в больнице. Я была вся в гипсе и в бинтах. Всё почти как в рассказе этого мудака... — Жанна кивком головы указала в сторону туалета. — Тогда я от врачей узнала, что, оказывается, была беременна и потеряла ребенка. Ещё они сказали мне, что больше матерью я стать не смогу уже никогда. Я лежала и плакала. Плакала и от боли душевной, и от боли физической, которая меня ни на секунду не отпускала. Я ненавидела всех, кто виноват в том, что со мной произошло, мечтала о мести. Я готова была убить голыми руками своего мужа, Пудовкина, Ендовича и его головорезов. Врачи не давали никаких хороших прогнозов относительно моего скорейшего выздоровления, поэтому я только могла лежать и плакать от собственного бессилия и беспомощности. Почему это произошло со мной? Почему это не произошло с Павловым или с его дружком Витей? Как земля носит таких тварей как Ендович и его приспешников? Ответов на эти вопросы не знала и очень страдала от этого. Как и Павлову в конце его первой жизни, мне очень хотелось умереть. И я жалела, что бандиты не убили меня, а оставили жить и мучиться. В какой-то момент, когда мне было особенно тяжело, в мою палату вошел ты. Ты выглядел так же, как сейчас. На тебе был этот же костюм. От тебя пахло хорошим парфюмом. Ты сходу сказал мне, что чувствуешь мою боль, что понимаешь меня. И ты спросил, не хотела бы я что-нибудь в своей жизни изменить? Так как я тогда мечтала избавиться от боли и снова стать здоровой, я сказала тебе, что хотела бы изменить свою жизнь...

— Ты сказала тогда, что не просто хотела бы изменить свою жизнь, а изменить свою "сраную жизнь, пропади она пропадом"!

— Точно! — Жанна улыбнулась уголками рта и одобрительно махнула рукой, словно ломая ладонью невидимый кирпич. — Ты сказал тогда, что если я очень этого хочу, мое желание сбудется. И ты ушел. А я осталась в палате, лежа на спине и глядя в потолок. Боль прошла, и я заснула. Во сне мне снилось, что я тренируюсь в тренажерном зале. Смотрю на свое отражение в зеркале и не узнаю себя. В том сне у меня не было долгоиграющего чувства безнадежности. Там у меня всё было хорошо. И я проснулась с хорошим настроением и уверенностью, что скоро в моей жизни начнут происходить перемены лучшему. Открыв глаза, я подумала: "Что за фигня со мной творится?" Я не чувствовала боли. Было ощущение свободы, словно не было ни бинтов, ни гипса, ограничивающих мое тело. Я подняла руку. Это была не моя рука, но движение было без боли. И никакого гипса! Тут же я вспомнила разговор с тобой и поняла, что это была не простая встреча и, возможно, ты был послан мне самой судьбой. Приподнявшись на локтях, я поняла, что нахожусь не в больничной палате, а в какой-то комнате, где царил полнейший минимализм. Я лежала на полу, на грязном матрасе. В комнате был стол, сделанный из необструганных досок. На стене была полка, на которой лежала только одна книга, на корешке которой была арабская вязь. А ещё на полу был ковер с арабским орнаментом. И зеркало на стене. Всё! Больше там ничего не было. Радуясь каждому движению, дающемуся без боли, я встала на ноги и подошла к зеркалу. В зеркальном отражении я увидела, что на мне надет хиджаб. Открыто только лицо, пусть отдаленно, но всё-таки похожее на моё. Моими были только глаза и нос. Всё остальное — лицо таджички, которое ты сейчас видишь. Я сняла хиджаб и начала рассматривать своё тело. Боже мой, какое оно было волосатое и неухоженное! И татуировка в виде цветочка с плеча куда-то пропала. А ещё всё моё новое тело было покрыто синяками. Впрочем, меня это не испугало. Чудо, которое произошло, было лучше вчерашней реальности, в которой я, будучи ломанной-переломанной, лежала на больничной койке и, глядя в потолок, испражнялась в утку. Единственное, что меня волновало в тот момент — а что будет дальше? Где я? Кто я? Как мне дальше жить в этом новом теле? Ответ на мои вопросы не заставил себя долго ждать, потому что со скрипом открылась дверь, и в комнату вошел бородатый мужчина в спортивном костюме и в сланцах на босу ногу. "Что это такое?! — спросил он меня на таджикском языке. — Ты почему голая? Почему еда ещё не готова?" Не знаю, почему так произошло, но я, будучи русской, поняла его речь. Более того, до меня дошло, что он говорит на таджикском языке, который я знаю как русский или английский. Что я могла сказать этому бородачу, кроме как: "Извини, сейчас исправлюсь"? Именно так я и сказала. Я ответила ему на чистейшем таджикском, чему была очень удивлена. Было ощущение, что я этот язык хорошо знала когда-то давно. И тут вдруг я его вспомнила. Впрочем, я понимала, откуда всё это появилось в моей голове. Это всё каким-то образом передалось мне от той таджички, в теле которой я находилась. Я-то тогда возгордилась собой, а таджик, выпучив глаза, подошел ко мне и так врезал мне по лицу, что у меня аж в глазах потемнело. И тут-то я поняла, откуда взялись синяки на теле таджички. И ту-то мне стало понятно, что для того, чтобы не вернуться на больничную койку, нужно беспрекословно подчиняться этому бородатому козлу. И мне надо было как-то жить с ним и потакать всем его прихотям. Ну, что поделать? Если хотела что-то в жизни изменить, получила. А что получилось, это между нами с тобой не обговаривалось. С этим как-то нужно было жить, привыкать к этому. Надо было включить актерское мастерство и закосить под таджичку. И я закосила. Улыбнувшись, я попросила у таджика разрешения на то, чтобы пройти в кухню и приготовить еду. Ты бы видел, как вытянулась в тот момент от удивления его бородатая рожа. Я вышла из комнаты. Побродила по дому. Всё это время таджик ходил за мной следом и наблюдал. Мне было пофиг. Пусть смотрит. Я выяснила, что мой новый дом — одноэтажное деревянное строение с удобствами на улице, с тремя комнатами и кухней, которую я нашла далеко не сразу. Пройдя на кухню, я осмотрела её, открыла холодильник. И тут-то до меня дошло, что я не знаю, что готовить этому бородачу. Что он хочет? Что он предпочитает из еды? Продуктов было много, но в последние дни той своей жизни, до того как Павлов пропал, я практически ничего не готовила, предпочитая покупать готовую пищу. Конечно, этого таджику я не сказала, но спросила его, что бы он хотел съесть на завтрак. В ответ получила ещё один удар по лицу, от которого упала на пол и долго не могла подняться на ноги, так как меня сильно болтало из стороны в сторону. Он не стал дожидаться, когда я поднимусь и помог мне встать. Он подвел меня к окну, долго всматривался в моё пульсирующее болью лицо, а потом с удивлением спросил меня: "Что с тобой? Почему ты так себя ведешь? Ты с ума сошла?" И тут я поняла, что нужно как-то достучаться до того, что заменяет ему мозги, но при этом кое-что умолчать. И я сказала ему, что это он во всём виноват. Из-за того, что он меня бьет, я потеряла память и ничего не помню. Думаешь, он мне поверил? Конечно, нет. Он сказал, что будет следить за мной. И если выяснит, что я ему вру, зарежет как овцу паршивую. Я тогда пожала плечами. Дескать, поступай, как хочешь. Сама же отметила и кухонные ножи, и кухонный топорик, висящие на магнитном держателе. Так, на всякий случай, если ещё раз посмеет меня ударить. Потом, под его руководством, сварила ему рисовую кашу, и мы поели. Всё это время он пристально смотрел на меня. Так пристально смотрел, что чуть дыру на мне своими глазами не прожег. По нему было видно, что он него не укрылись изменения в поведении той, которую он считал своей женщиной. Поев, он начал молиться на коврике. Я же вышла из дома и начала изучать приусадебный участок, обнесенный высоким забором. Кроме грядок с картошкой, моркошкой и прочей хренью, там была теплица, в которой, кроме овощей, колосилась конопля. Ещё на участке располагались и деревянный туалет, и сарай, и курятник. В курятнике жили куры и петух. Кур было не меньше десяти. В общем, колхоз "Рассвет". И в этом колхозе мне предстояло трудиться, не покладая рук. Смотреть на всё это мне было тоскливо, но, как говориться, что выросло, то выросло. Оставалось только с этим смириться. Чуть позже я выяснила, что таджика, оказывается, зовут Шахбоз, что в переводе на русский означает "царь-сокол". Какой он, к черту, царь? Какой сокол? Вонючий бородатый мужик. Вот, кем он был. Меня, то есть его жену, звали Суман, что значит "белый цветок". Переводится красиво, но звучит как-то неженственно. В общем, этот Шахбоз, поняв, что я ни на кухне, ни в огороде, ни в курятнике ничего делать не умею, позвонил своему отцу в Душанбе. И тот сказал ему, что меня нужно учить всему заново. И этот Шахбоз начал меня учить. Жизнь показала, что я очень способная ученица. Я очень быстро освоила всё, что требуется от меня по хозяйству. Также выяснилось, что Шахбоз — сторонник иностранной организации с головой где-то в Афганистане. Эта же организация регулярно перечисляла ему деньги. Шахбоз постоянно читал исламистскую литературу. Так как я не могла читать эти книжонки, написанные арабской вязью, он читал мне их вслух. Проводил, скажем так, уроки политинформации. И я слушала, делая вид, что мне это интересно, и мне это нравится. Что только ни сделаешь, лишь бы угодить своему нужному муженьку, усыпить его бдительность и свалить от него. Других мыслей в моей голове у меня тогда не было. Ну, нет ничего хорошего в том, чтобы жить с таджиком где-то в окрестностях Кушвы, где все удобства на улице и нужно ещё вести хозяйство! Нет, нет и не может быть ничего хорошего! К тому же, в соседнем доме жили два младших брата Шахбоза — Диловар и Истам. Они были женаты, у них были жены и дети, которые остались в Таджикистане. Эти братья — редкостные дебилы, которые, когда травки накурятся, начинали приставать ко мне. Поэтому я всегда пряталась в сарае, когда они к нам в гости приходили. Тошнит, когда их вспоминаю. Приготовлю для них хаванину и прячусь. Здорово, да? Сволочи! Жить по соседству с ними было ещё одним испытанием для меня. Тошнотворным и противным. Любая другая русская женщина давно бы с ума сошла. Но мне удалось сохранить рассудок. Всё дело было в одном маленьком "плюсе", который мне очень нравился. Дело в том, что Шахбоз каждый день учил меня приемам рукопашного боя. Тренировки проходили на сене, за сараем. Там мы отрабатывали блоки, броски, удары. Мне всё это очень нравилось. Хотя бы потому, что это было лучше, чем хлопотать по хозяйству. А ещё мой таджикский муженек тренировал меня в стрельбе из оружия, которым у него был завален весь погреб.