Записки неинтересного человека (часть 1)

Вот и с Дмитрием Ивановичем мы говорили о разных разностях. Я узнал, что живет он один, жена у него давно умерла, а дети, выпорхнув из родительского гнезда, разлетелись по всей стране. Однажды, когда мы заговорили о музыке, выяснилось, что он заядлый меломан, а особенно любит оперу и балет. Репертуар Большого театра он пересмотрел много-много раз, ходя на каждую новую постановку или даже просто на другой состав артистов. Более того, он рассказал мне, что не реже двух-трех раз в год выбирается в Ленинград, чтобы побывать на представлении в Мариинке.

Я сказал ему, что очень хорошо его понимаю, поскольку у самого отец был таким же страстным любителем оперы и балета. Рассказал ему, что меня назвали в честь Князя Игоря. И когда у меня родился сын, и я сообщил об этом своему отцу, то в ответ получил телеграмму из Харькова, где он тогда жил: "Поздравляю с рождением Святослава Игоревича". Я так сына и назвал.

Потом я сказал Дмитрию Ивановичу, что от отца мне остался альбом, изданный к какому-то круглому юбилею Большого театра. Когда Дмитрий Иванович услышал про это, лицо его оживилось. Он спросил меня, не мог бы я как-нибудь привезти и показать ему этот альбом. И вот однажды я захватил тот альбом на работу и при удобной оказии оказался с ним у Ноздрачева.

Нужно было видеть, с какими лучезарными глазами он трепетно взял тот альбом, будто тот состоял из хрупких хрустальных нитей. Альбом, действительно, был издан шикарно: сафьяновый переплет с теснением, золотой обрез страниц, ярко алая ленточка-закладка...

— Я давно слышал про этот альбом, — говорил он, нежно поглаживая сафьяновую обложку, — но никогда его не видел!

Он бережно положил альбом на стол и буквально с благоговением начал переворачивать страницы, будто боясь нарушить их золотой обрез. Альбом был объемистый, а Дмитрий Иванович не мог расстаться с каждой страничкой.

Кончился рабочий день, а мы все еще сидели над альбомом. Дмитрий Иванович угостил меня чаем. Мы разговорились. Дмитрий Иванович давал интересные комментарии почти к каждой странице. Он непрерывно меня благодарил, мне даже показалось, что у него заблестели на глазах слезы. Я понял, что он встретился с какой-то своей давнишней мечтой.

У меня родилось решение, и я спросил:

— Дмитрий Иванович, вы не откажете мне в небольшой просьбе?

— Ну, что вы, что вы, Игорь Алексеевич! Я готов сделать для вас всё, что угодно!

— Точно не откажете?

— Ну, конечно, нет! Даю вам слово!

— Примите, пожалуйста, от меня эту книгу в знак глубокого уважения.

— Нет, нет и нет! Это невозможно! Это же такая драгоценность!

— Но вы дали слово...

Кажется, я нашел правильный ключик. Дмитрий Иванович растрогался, принял подарок, слова благодарности переполняли его, я пытался его успокоить: "Мой отец был бы счастлив, если бы узнал, что этот альбом попал в руки настоящего ценителя Большого театра".

Я был просто счастлив, что доставил такую огромную радость этому старому человеку.

Вскоре Дмитрий Иванович ушел на давно просроченную пенсию. И мне стало еще приятнее осознавать, что моя книга будет хоть как-то согревать этого одинокого человека.

* * *

Больше я Дмитрия Ивановича не встречал, но теплая память о нем сохранилась у меня и по сей день...

СТУДЕНТЫ-АСПИРАНТЫ

Об одной скандальной защите

Я был столько раз оппонентом, что теперь, вспоминая об этом, даже немного удивляюсь: когда же я успевал работать? Впрочем, речь не об этом, а об одной защите, где как официальный оппонент я повел себя достаточно странно, и до сих пор не могу понять, что же я должен был делать.

Меня попросил однажды некто Альфонс Карапетович Мигранян — начальник отдела надежности Ереванского НИИ ЭВМ — быть у него оппонентом на докторской диссертации. Это было мне на все 100% по профилю, и я согласился.

Диссертация произвела на меня приятное впечатление: интересное содержание, много реальных практических приложений, а сама работа хорошо написана. Отзыв я написал даже несвойственный себе — почти восторженный.

Наступил день защиты. Проходила она в одном сверхзасекреченном военном ракетном институте. По "табелю о рангах" меня поставили выступать первым. Началось все обычно, с доклада соискателя. И вот тут-то все и началось...

Пошли ошибки в докладе, всякие несуразности типа "эксПотенциального" распределения, "вероятности" коэффициента готовности" и т.д. ... Я задал несколько вопросов по особенно мутным моментам доклада, и соискатель не показал своего понимания ни моих вопросов, ни даже своих ответов...

Потом ученый секретарь совета начал зачитывать материалы из личного дела Миграняна. Когда он произнес, что наш уважаемый Альфонс опубликовал где-то за 400 работ, у меня зародилось сомнение: при всей моей "писучести" за 20 лет работы я напечатал всего чуть-чуть за триста... Это в среднем почти по статье в месяц. А тут четыреста! Я спросил я секретаря Ученого совета, когда опубликована первая статья. Оказалось, что за два года до защиты кандидатской, а кандидатская была защищена три года назад. Несложная арифметика: 400 статей за 5 лет, это по 80 статей в год, что дает на круг, грубо говоря, по две статьи в неделю!

Пришлось задать еще один вопрос: сколько работ выполнено в соавторстве, а сколько без. Ученый секретарь нудно перелистывал агромаднейший список трудов... Оказалось, что ни одной работы без соавторов — нет!

Мне все стало ясно. Я сказал, что больше вопросов у меня нет...

Я тут же вспомнил следующий случай. Однажды в Кабинете надежности Политехнического музея ко мне подошел симпатичный молодой человек и попросил меня быть его научным руководителем. Я согласился и попросил его показать, что у него есть. Он показал мне уже переплетенную работу. Выяснилось, что его руководителем был Николай Пантелеймонович Бусленко, который незадолго до того умер, а посему аспирант остался без руководителя. Я глубоко уважал Бусленко и посоветовал Баласаняну (так звали того юношу) непременно оставить Бусленко руководителем на титульном листе. Сам же, внимательно просмотрев работу, согласился быть первым оппонентом. Глядя на публикации своего будущего подопечного, я заметил, что у него нет ни одной единоличной публикации. На мой вопрос об этом он ответил, что ко всем работам, выходящим в отделе... приписывается начальник отдела, иначе он не подписывал акта экспертизы о несекретности. Догадались? Ну, конечно, фамилия начальника была Мигранян!

Вернемся, однако, к защите диссертации. Настало время мне выступать. Что делать? Вспомнил инструкцию ВАК: "...оппонент зачитывает свой отзыв...". Решил соблюсти все правила, но перед началом своего выступления попросил председателя совета разрешить мне выступить в обсуждении сразу же после своего отзыва. Я подчеркнул, что в инструкции ВАК на этот счет ограничений нет. Таковое разрешение мне было дадено. И я начал.

— Разрешите мне в соответствии с инструкцией ВАК зачитать отзыв. —

Зачитываю свой совершенно положительный отзыв и тут же перехожу к дискуссии.

— После невнятных ответов соискателя на мои вопросы, а особенно после справки о публикациях, зачитанной ученым секретарем, я заявляю, что считаю свой отзыв о диссертации товарища Миграняна ошибочным, поскольку все говорит о том, что диссертационная работа, как и все статьи, написаны не им. Более того, у меня есть факт, подтверждающий его научную нечистоплотность. Я знаю, что он использовал свое служебное положение, вынуждая своих подчиненных брать его в соавторы, отказываясь в противном случае оформить акт экспертизы. Я считаю, что в нашей науке не место таким, как тов. Мигранян.

Представляете сценку из "Ревизора"! Тишина — летящую муху можно было бы услышать. Жаль вот, что мухи в том военном НИИ не летали.

Но насчет "Ревизора" я поспешил: тишину нарушил побагровевший председатель Совета, генерал имярек. Он с размаху бацнул свои очки об дубовый председательский стол и стекла разлетелись мелкими осколочками, издавая визгливые скрежещущие звуки. Паузу председатель Совета, видимо, держать умел. А может, просто умел быстро действовать, но мысль его не поспевала за его действиями.

Он сказал, что ни разу не видел такого беспринципного оппонента, как я, что он считает, что де-юре отзыв положителен и что члены совета не должны принимать во внимание мое последующее заявление. Я ответил на это, что совет может поступать так, как ему подсказывает совесть, но что я, согласно инструкции того же ВАКа, требую внести в стенограмму содержание моего дополнительного выступления.

На этом поле я битву проиграл: голосование было единогласное в пользу "пострадавшего" — не зря он споил не один ящик отборного коньяка членам Ученого совета за неделю своей "подготовки" к защите. (Об этом мне рассказывали мои друзья из этого института.)

Как и полагается в хороших соцреалистических фильмах, зло все же было наказано — экспертный совет ВАК (причем даже не тот, членом которого я состоял!) "зарубил" докторскую Миграняна. Правда, я уверен, что он все же добился своего впоследствии: ведь, в конце концов, все и всех можно купить — вопрос только, за сколько...

"Юрьев день" на Физтехе

Пришел к нам в НИИ Автоматической Аппаратуры член-корреспондент Николай Пантелеймонович Бусленко со своей кафедрой МФТИ, имевшей более, чем странное название "Физика больших систем". Что бы это значило, никто (включая и самого заведующего) не знал, но это было здорово. Стал я на кафедре одним из первых профессоров.

Бусленко был личностью совершенно уникальной: обаяние и ум его буквально "переливали через край". Лекции он читал с блеском, студенты его любили, преподаватели боготворили. Вот с таким человеком мне посчастливилось работать. (Позже, уходя в "Керосинку", как называли в народе Институт нефти и газа им. Губкина, Николай Пантелеймонович передал свою кафедру мне.)

С Физтехом связаны мои самые лучшие воспоминания, хотя, сознаюсь, преподавание для меня — самое нелюбимое занятие! Лекции я читал (когда уже немного обнаглел, конечно) примерно так: "Сегодня план у нас такой (идет конспективное перечисление вопросов). Это интересно? Что вы думаете про это? А про это? Теперь это... Интересно? Тогда давайте начнем..." Иначе говоря, все шло на уровне экспромта по заказу аудитории.

Группы были небольшие, человек 12-15, поэтому можно было экспериментировать, как только хочешь. Например, иногда я весь курс делил на части, и каждый должен был прочесть лекцию на заданную тему, за которую он получал оценку. Остальным вменялось в обязанность задать по одному вопросу, который бы показал глубину их понимания материала текущей лекции. За вопросы также ставились оценки. Затем по совокупности выводилась семестровая оценка.

Единого учебника не было, но я давал список рекомендуемой литературы с указанием нужных разделов. Каждый в течение недели имел право в любое время задавать мне любые вопросы. Хотя кафедра моя была и "базовой", т.е. студенты приезжали в НИИ АА, на работе я бывал частенько перегружен, поэтому консультации переносились ко мне домой, где пили чай и кое-что покрепче. (Сознаюсь, допускал я недопустимое...) У меня такие "студенческие лекции" отнимали страшно много в времени — каждый из "лекторов" читал сначала лекцию мне, я делал поправки, дополнения и разъяснял непонятное. Но всем было интересно! А соревновательный дух, царивший среди студентов, делал такие занятия удивительно эффективными.

Я всегда очень любил играть в футбол и в карты. Начались регулярные — по два раза в неделю игры в футбол, а почти раз в неделю — игра в спортивный бридж.

Я понимаю, что где-то я нарушал нормы взаимоотношений преподавателя со студентами, но ведь всем от этого было хорошо!

Но я рассказываю все это для общей характеристики ситуации и царившей тогда атмосферы. А теперь о самом "Юрьевом дне" на Физтехе.

На любом факультете Физтеха первые два года обучения были стандартными для всех. После этого, студенты получали право выбора кафедры в рамках своего факультета (а иногда даже и вне его). Все кафедры устраивали "День открытых дверей", куда приходили "студенты на выданье".

Мой "День" проходил следующим образом. Я привозил с собой только аспирантов и выпускников кафедры, которые работали к тому времени со мной в НИИ АА. Был я, видимо, самым молодым зав. кафедрой и всего-навсего беспородным доктором техн. наук, когда остальные были только членкоры да академики.

Я начинал и заканчивал пятиминутным выступлением и поименным представлением своей команды (как увидите, в самом прямом смысле!). После этого с такими же краткими сообщениями выступали некоторые нынешние и бывшие аспиранты (а была их у меня тьма тьмущая). Сами понимаете, что когда аспирант второго года обучения показывает статьи, опубликованные в академических журналах — это впечатляет. Но когда бывший аспирант, уже кандидат физ.-мат. наук показывает книгу, которая представляет собой публикацию его кандидатской диссертации (а так было и с Гришей Рубальским, и с Игорем Павловым), то у многих отвисает челюсть.

(Ну, сознаюсь, был я, Заместителем председателя редсовета издательства "Советское радио", Ответственным секретарем журнала Известия АН СССР "Техническая кибернетика", Замом Гнеденко в журнале "Надежность и контроль качества"... Но ведь вы понимаете, что там подбирались для печати только хорошие рукописи. Ускорить публикацию я, конечно, мог, но не более того, уверяю вас! Только это я и делал.)

После этого объявлялся блиц-матч по шахматам между нами и студентами досках на пяти. Среди студентов "редкая птица долетала до середины Днепра...". Меньше, чем 4:1 или. На худой конец, 3:2 мы не выигрывали.

Когда все желающие шахматисты были удовлетворены, то переходили к следующему номеру: игра в футбол "шесть-на-шесть" в "хоккейной коробочке", два тайма по 20 минут с любым числом замен у студентов! Я знал, что делал: в моей команде были двое из сборной Физтеха по футболу, еще двое из сборной факультета, вратарь из сборной института по гандболу... Неплохо, а? Я был на поле хотя и обузой, честно-то говоря, но в то же время и неким символом. Здесь мы громили студентов уже не меньше, чем с разницей в пять-шесть мячей!

... На кафедру при десятке вакансий поступало иногда до 40 заявок. Мне оставалось выбирать самых умных из лучших футболистов и самых хорошо играющих в футбол среди умных студентов.

ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ

Пенис-коктейль

Как я начал ездить по заграницам, — это отдельный рассказ. Начать хочется почему-то со смешного случая.

В 1969 году в Венеции состоялась очередная конференция ИФОРС, Международной Федерации обществ по исследованию операций. Я к тому времени стал вице-президентом Советского общества по исследованию операций (президентом был академик — тогда еще член-корреспондент — Никита Николаевич Моисеев). Честно говоря, это наше общество было тем еще "Роген унд Копытен": кроме председателя и "зиц-председателя", в нем не было больше ни одного функционирующего члена. Мы были нужны не более, чем для некоего чичиковского представительства великой страны в Международной организации. Там нужна была "чисто общественная организация", вот они и получили!