Впереди процессии, с деревянным символом Истинного в руках, шёл человек. Его кожа была бледна, как известка, и на лбу выступил холодный пот, а ноги дрожали, будто каждое движение требовало от него последних сил.

Мы с Джози сошли в дороги, Санта-Компанью пропуская.

Но остановилась та процессия, рука человека, потянулась в мою сторону. Губы его шевельнулись.

Услышал я его слова:

— Te toca a ti. — сказал он мне. — Теперь очередь твоя.

Я замер.

Холод пробежал по моей спине.

Знал я историю эту с детства, как знает её любой.

— Él es mío. — заступила Джози ему путь.

Опустилась рука.

Процессия вновь пошла.

Медленно.

Бесшумно.

Процессия растворилась в ночи так же внезапно, как и появилась.

Свечи гасли одна за другой.

Запах воска становился слабее.

Моя рука заныла.

Решив, напомнить о себе, о ране новой.

Остановил платком я кровь.

— Ты спасла меня, Il mio Vento.

— А ты меня, Il mio Sol?..

Молчу.

Обнимаю руками мешок.

Ночь, дождь — всё длятся.

Как кошмар, из которого нельзя вырваться, как не беги, сколько раз не просыпайся.

— Мой мальчик... что же ты натворил... — тянутся ко мне пальцы, что руку мне изломали.

Отшатываюсь.

Грязь под босой ногой скользит.

Падаю, мешок лишь сжимая крепче.

Дон Адамо делает шаг в дождь, в ночь, ко мне.

Вода с неба течёт по его изуродованному лицу слезами.

— Нет. — говорил дон Адамо мне.

Не слово.

Боль.

— Нет.

Отступает на шаг назад дон Адамо.

— Нет и не проси.

Дождь.

Ночь.

Грязь.

— Проснись же, Il mio Sol, проснись!

— Уснул я на немного. — извинился я тут же. — Благодарю, что разбудила.

Уснул, прям на ходу.

Что за стыд?

А если б упал я в пыль дороги?

Грязен стал, с лицом разбитым, недостоин рядом с Джози быть.

Вот он — кошмар, вот огорченье.

Но нет времени для грусти — вон сад, а там гранаты — фонари рубиновые. Висят на ветках ярко-красные, тёмно-розовые, матовые. Некоторые уже лопнули, и из них торчат красные зёрна — драгоценные рубины сияют в лучах восходящего солнца.

Не украсть один-другой такой — оскорбить хозяина сада своим равнодушием к труду его, не признать, что плоды достойны того, чтоб заповедь Истинного нарушать.

— Смотри, вон там, гранаты. — вниманье Джози на сокровище обратил я.

— Добудь. Отведать гранаты я будут только рада. Отведаешь их и ты.

— Жди.

И сбегал я, мальчишкой, как тогда, когда лазили мы с ней в сад почтенного Лоренцо, и два граната огромных я принёс.

— Корми меня.

— Конечно. — кивнул я, согласился.

И зёрна, чистейшие рубины, одно за одним я в рот ей вложил.

Затем же путь продолжен был наш.

С рассвета лучами в дверь я дома постучался, что мёдом пах и ванилью.

Дверь мне открыл мужчина грузный.

Он был сильно удивлён, когда упёр я ему в пузо свой пистоль.

— Пройдём, пройдём, мы внутрь, нечего соседей нам смущать. И не шумите, а лучше номер вы Отто Вайдингера наберите.

— Но я не знаю...

— И я не знаю... что за дилемма? Хотя постойте... вы ж чернорубашечник, как и он, а я — тот самый Эль Мариачи, что многих из ваших по стране убил. Позвоните в штаб вы и скажите, что в доме у вас я, уверен — Отто отзовётся.

И отозвался ведь Отто, хоть и пришлось нам подождать.

За время то пистолетом я разжился, а чернорубашечник грузный — дыркой в животе.

— Отто Вайдингер слушает.

— Приветствую я вас и прошу простить меня за стоны — подчинённый ваш, пулю из пистоля получив, всё никак сдохнуть не желает, но не будет же помехой это? Так?

— Всё же это вы, Эль Мариачи. Вполне ожидаемо и вписывается к тот психологический портрет, что на вас составлен.

— Да, это была не шутка. Я рад, что решили вы проверить правдивость слов из телефонной трубки.

— Пока мои подчинённые пытаются найти бойцов поблизости, которых мы могли бы задействовать для вашей поимки, поговорим?

— Конечно, в том и цель сего звонка, чтоб собрали вы людей побольше, чтоб побольше их я ранил, а тех, иных, убил, чтоб семьи тоже не зевали, след мой не теряли, чтоб грызлись мы меж собой как псы-собаки, за меня, как за кость.

— Семьи доставляют нам некоторые проблемы, но всё не так критично, как вам может показаться, и в общем-то вас можно было бы и проигнорировать, позволив семьям самим разобраться...

— Но игнорировать нельзя вам Меч-в-Камне и героя, что самим Адамо Соледадом был воспитан? Так?

— Таков приказ.

— Но что за ответ? Вы чем-то не довольны?

— Буду откровенен: у меня имеются известные сомнения в том, что один человек, даже обладающий чудесным артефактом может что-то изменить...

— И приход Изнанки остановить, Тьмы Неделимой, что пахнет мёдом и ванилью?

— Не так цветасто, но суть вами изложена верно: времена, когда ход истории зависел от действий одного, пусть даже самого уникального персонажа.

— Позвольте не согласиться с вами.

— Ваше право. Но ваше согласие никак не влияет на объективную реальность, в которой вы — лишь психопат, сеющий хаос. Стоит признать: некоторые проблемы вы нам доставили, но ничего что могло бы повлиять на наши планы. И если хотите знать: для меня вы — sahnehäubche, не более того...

— Я не о том, и не надо мне словами странными бросаться: языкам чужим я не обучен.

— А как же "Der Freischütz", которого вы там самозабвенно цитировали?

— О чём вы?

— О "Вольном стрелке"...

— Так сразу б и сказали. Выучил я то, что мне было интересно, — остальное — в мусор, мне оно не нужно.

— Очень зря. В оригинале "Вольный стрелок" гораздо сильнее звучит.

— Возможно... для меня то не важно. Я знаю лишь то, что знаю — остальное пыль...

Наконец умолкли стоны, и в повисшей тишине, голос Джози:

— Il mio Sol, не нравится мне здесь. Пойдём быстрей отсюда.

Извинился я пред Отто, что не дождался я его людей, и пошли мы, побежали — нас поезд ждал, что мчался к морю.

В танце на станцию мы ворвались, к машинисту в кабину мы вошли, и проняться мы попросили, просьбу скромную свою пистолетом подкрепив.

Всё понял добрый человек.

Подал гудок, и тронулись мы с места.

— Мы что ж угнали поезд?

— Как в той твоей мечте.

— Не так виделось мне это раньше.

— Но всё же тоже вышло интересно?

— Вышло, спорить я не стану, но хватит нам разговоров — вон машинист смотрит на тебя как на безумца, хоть извинись ты перед ним.

— Конечно.

Извинился я цветасто за грубость, за пистолет, сорвал с себя сребро я пуговиц, отдал за беспокойство, пообещав, что долго стеснять его не стану: с приходом ночи его я покину.

Он вроде понял, не улыбнулся.

Жаль.

Чуть позже, когда я в топку уголь загружал, историями машинист со мной стал делиться: всё ж понял он, я не враг.

Приятно мне это оказалось.

Рассказ он о человеке со свистком, что, бывает, стоит у переездов и свистит в свисток, предупреждая. Но поезд всё не приходит, а если ответит кто ему — утащит он того.

Я ему — о детях, которые играют у пути. Окликнешь их — побегут они, а потом исчезнут. О детях тех машинист, конечно, слышал.

Послушал я о мрачном контролере, что голову свою снимает, если нет билета у тебя, о El Tren de los Muertos, поезде мертвецов, что в полнолунье собирает пассажиров.

Вспомнили мы Йорону, и танцующую невесту из Донья-Ана, и много кого ещё.

Под конец ему я рассказал об Эль Мариачи, не том, что пел для Смерти, или на скрипке для мертвецов играл, о новом, что улыбался так, что монашки знак защитный без конца творили, а люди злые жизнь свою кончали от пуль его, что промаха не знали.

— Не слышал о таком. — признался честно машинист.

— Теперь — услышал. Эль Мариачи этот — я. — махнул ему рукой и во тьму шагнул, поезд покидая.

Футляр гитарный на песок поставил я.

— Устал ты? — спросила Джози.

— Есть немного.

— Тогда вздремни — а я ещё немного потанцую.

— И за мной ты приглядишь?

— Конечно, тебя я не покину.

Обнял футляр я, и веки смежил.

Ни отползти, ни вытолкнуть из себя последнее проклятье.

И не услышит Истинный грешника последнюю мольбу, не ответит.

Ботинки старые в пыли.

И кровь.

И крики.

И ближе с каждым шагов чудовище, убийца.

Но не на меня смотрит — выше дон.

Не я цель, не я причина: слишком много о себе я возомнил.

Солдат я, не герой легенды.

Вон — тот, другой, кто выше, кто быстрее, кто Истинным и святыми в лоб поцелован.

Сжимает он в руках меч, вынутым из камня, готовый чудовище разить.

А дон Адамо, улыбаясь, объятьями на удар его отвечает.

И счастлив он.

И бой окончен.

Ждёт их торжество, а нас, солдат обычных, лишь муки, боль, недели в лазаретах, чтоб новый шанс получили мы умереть.

— Опять кошмар, Il mio Sol?

— Нет, просто сон о прошлом.

— Я там была?

— Не в мыслях — в сердце, всегда со мной ты, Il mio Vento.

Притопнула Джози, юбками всплеснула, и не понял я: поверила ли мне она, лжецом сочла ли.

На юг, на юг дорога нас вела.

И шли мы, как часто мы ходили: из никуда в нигде, лишь бы чуть побыть нам вместе.

Повстречался нам арройо, русло иссохшее реки, вдоль него пошли мы дальше.

И в этом что-то было.

В дороге, которой лишь мы шли вдвоём, иллюзию мне даровавшей: всё как и раньше.

Нас двое.

Мы идём.

Я — шутки глупые шучу.

Она — поёт и танцует, гитару вспоминает, купить которую нам денег не хватает, и о море, шуме волн и крике чаек мечту мечтает, о том, как встретить рассвет, как встретить солнце, что над горизонтом засияет, и вдыхать свободы ветер.

А я иду и шутки глупые шучу, ещё не зная, что жизнь семьи солдата — не то, что говорят люди.

Повстречался нам Эль Чарро Негро, когда жар дневной ночной прохладе уступил.

На коне он чёрном.

Одет, как и я, он — в чарро.

Костюм его плотный, дорогой, с серебряной нитью по швам. Пуговицы — не пуговицы, вовсе, а маленькие луны, блестят, да света не дают.

Сомбреро — широкое, но всё ж уже моего, с тяжёлой серебряной кантильей по краю.

Строже вид его, печальней.

Не праздник, а траур видом своим несёт он.

Улыбка — не добрая и не злая на лице его.

Руки в перчатках из тонкой кожи чёрны, как мокрый уголь. Одной держит он поводья. Вторая ж лежит на бедре покойно.

— Поклон портному, что костюм твой пошил. — сказал он мне, остановившись.

— Передам, если ещё свижусь, слова я ваши Энрико Конти, — польщён он будет. Сомненья в том у меня нет.

Эль Чарро Негро шире улыбнулся и кивнул, и тронуться в путь готов был, но я его остановил:

— Глотка воду у вас не найдётся?

— Глоток?.. найдётся, но плату возьму я непомерну — страшилки из детства не забыл? И слова Адамо ты верно помнишь?

— Помню всё я, не забыл, озвучь же плату, — там решим.

Джози рядом.

Тоже ждёт.

Эль Чарро Негро улыбнулся тише.

Снял с себя он флягу серебра старого, с чернью, мне со словами протянул:

— Услуга за услугу: до моря её ты доведи, сочтёмся тем.

Сказал и путь он свой продолжил, оставив нас со своей флягой.

Счастлив был я этой нашей с ней прогулкой. Пьян.

И слов не нужно нам.

Лишь танец, лишь солнце, лишь ветер.

Свобода.

Мечта.

Сон.

Но пробужденье близко.

Вот пыль уж рядом.

Отто Вайдингер послал за мной сквардистов, ветеранов уличных боёв.

На лошадях.

Черны рубашки их, как и фески их черны.

Черны их души, ванилью, мёдом пахнут.

Пятью патронами в обойме стало меньше.

Идём мы дальше, чтоб, выйдя на дорогу, заставу карабинеров повстречать, людей простых и честных, жизнью своей готовых за приказ предательский расплатиться.

— Клятву служения народу, не донам и злодеям прочим, вы давали. — ответил я на приказ их остановиться.

Не остановился ни на миг.

Шагал вперёд, вместе с Джози в танце я кружась.

— Убивал я лишь врагов народа, лишь их одним. То вам известно лучше прочих. Или скажите — не прав я? И по нраву вам, что чернорубашечники творят и доны, забывшие об истинном предназначении семей, и смысле?

К заставе я всё ближе.

Но не выстрелил в меня пока ни один.

Хоть могут — знаю.

— Так отверните ж вы взгляды — не встретились мы просто. Такое ведь возможно? Так?

В танце миновали мы заставу: простые люди понимали, не их бой это.

Стелилась дорога на юг лентой.

Цветастой, гладкой.

Пуль я не считал.

Расстался с серебром пуговиц — иным нужнее, чем мне.

Нет нужды в нём там, куда иду я с Джози.

В собор тихий, бедный мы заглянули, не прошли.

Туда нас кошка привела, мать тех котов, что раньше нам повстречались.

Священник исповедь мою принял, сказав лишь:

— Истинный тебе судья, не я, не люди.

Затем на кладбище мы пошли, к вдове скорбящей, что никак принять утрату не могла и думала уже о страшном.

Была она мне ближе прочих.

Понятны её мысли, чувства.

Ей сказал я, надеясь, что слова мои она услышит.

Сказал то, что сказано было мне однажды.

— Если б Истинный желал наши страданья сделать назиданьем всем прочим, то не сделал бы он так, что скрыть их можно было под улыбкой и бравадой, чтоб каждый видел, что внутри.

Не умолк я, я продолжил.

— Но не желает он ни наших слёз, ни покаяний. Нужны они не ему, а нам. И в том есть глупость, ведь наша грусть — и грусть его. Живи ты дальше, радуйся ты солнцу, ветру, потому что больно Истинному видеть печаль не только ту, что на лицах наших.

Кивнула Джози, и я продолжил.

— Истинный Любовь есть, и кто живет в любви, тот с ним вечно пребывает.

Осталось лишь последнее сказать.

— И знай ты, помни: плоть станет прахом, но не станут прахом Любовь и Страсть. Останутся они пылать, как прежде, хоть стала прахом плоть. Хоть стала прахом плоть. Любовь твоя всегда с тобой, пока помнишь ты её, хранишь её ты в сердце, не скорбь, не боль.

Настало время мне умолкнуть и в знак прощанья поклониться.

И вдове скорбящей, и матери-кошке. И вновь мы шли, вновь пели, танцевали, но почти у самого моря Отто Вайдингер сам дорогу преградил.

Начальник штаба, глава чернорубашечной заразы.

Мёд он и ваниль.

А с ним людей много.

Лучшие из лучших.

Улыбнулся я, на беседу приглашён: исполнил я миссию, что дон Адамо мне поручил почти.

Пухл и мягок Отто.

Вежлив.

Всё просчитал он.

Всё учёл.

Хозяин ситуации добрый он.