Волшебные сказки

-Раз молчат, войдем?

Марина только молча пожала плечами.

-Ну не торчать же нам под дождем, — решил я толкнул дверь, без особой надежды, что она откроется.

Однако дверь оказалась не запертой, легко распахнулась, и я вошел.

Внутри было пусто! Большие красивые комнаты, со стенами украшенными роскошной резьбой и пустота! Ни хозяев, ни мебели с посудой, ни ковров или картин с фотографиями. Ничего! Просто пустые комнаты. Только в одной комнате, возле высокой украшенной изразцами голландской печи, на полу лежала охапка свежего сена, наверное, скошенного хозяевами во дворе.

Странные ощущения. Если дом пуст, значит, его только что построили, и еще не успели обставить? Но в доме не пахнет ни свежим деревом, ни краской как это всегда бывает на новостройках! Если этот дом старый и заброшенный — то должен быть запах тлена, пыли, паутины, мышей. Однако в этом тереме не пахло абсолютно ни чем! Даже окружающим лесом! Да и пыли с паутиной тоже нигде не было! Чисто, как в операционной.

Сам не знаю почему всплыло в сознании это старинное сказочное слово — "терем". Я ведь до сих пор терема только в кино и мультиках видел...

Мы вернулись на крыльцо и остановились. Первое желание — сбежать из этого странного терема— пришлось усмирять усилиями рассудка. Дождик, который начинался как легкий и теплый, солнечный и "слепой", постепенно усиливался, на глазах превращаясь в сильнейший ледяной ливень. Перспектива топать под таким дождем по мокрому лесу, а затем еще километра три по полю и раскисающей под ногами дороге не радовала. Лучше уж переждать непогоду в этом тереме, а домой возвращаться, когда распогодится.

-Ну что, будем ждать у моря погоды? — спросил я.

-Какого моря? — Марина удивленно переспросила, затем засмеялась и шутливо ударила меня, — Ну ты и шутишь! Конечно ждать! Пока дождь кончится! К тому же тут так красиво. Как в сказке!

-Ага, прям терем спящей царевны. Вот я ее сейчас найду, поцелую, все проснутся и устроят для нас пир на весь мир.

-Обойдешься всяких царевен целовать! И не надо нам никакого пира, да и никого вообще не надо! Ладно, чего тут стоять, холодно чего-то стало... Может все же переждем дождь внутри?

Мы вернулись в ту комнату, на полу которой лежало немного сена. Я как смог разломал руками притащенную мной корягу, запихнул ее в печь и разжег огонь. Горела она плоховато, медленным, почему-то голубоватым пламенем, но огня в этой пустой комнате сразу стало тепло и уютно. Усевшись на сене и обнявшись, мы незаметно для себя уснули, убаюканные шорохом дождя за окном и разморенные теплом печи.

Я проснулся оттого, что лучи яркого солнца, светили мне в глаза, и не мог понять, где я и что произошло. Я поднялся и сел, опираясь спиной на спинку кровати и озираясь по сторонам. Марина спала рядом, свернувшись калачиком, и свет ее пока не беспокоил.

Я точно помнил, что мы гуляли по лесу, и спрятались от дождя в пустом деревянном тереме, случайно подвернувшимся нам посреди леса. И что засыпали мы на охапке сена, а почти рядом была изразцовая голландская печь. И комната была маленькая, с деревянными стенами и одним окном.

А сейчас я сидел на громадной, высокой и роскошной кровати под балдахином, в просторнейшей дворцовой спальне. В стене напротив кровати было три громадных окна, свет, лившийся из них, и разбудил меня. Окна были на четверть от верха прикрыты шторами, причем каждое окно своим цветом— синим, белым и красным. Белые, мраморные что ли, стены, украшенные золотыми завитушками, узорчатый паркетный пол, белая с золотом мебель. И кровать, на которой мы лежали такая же. Гм, а она сама по себе не высокая, просто стоит на возвышении в три ступени. Я не бывал во дворцах или больших музеях, и не знаю, как называется такой стиль — рококо или ампир — я такое видел только в кино. Да это и не важно, как этот дворцовый стиль точно называется.

"Вот это дела! Бежать отсюда надо!" — подумал я и поцеловал жену.

..........

Когда мы наконец-то нашли в себе силы выйти из этой спальни, оказалось, что мы забыли там корзинку с собранными грибами. Но спохватились поздно, и вернуться за ней не смогли. То есть войти-то мы смогли, но попадали вновь и опять в комнату с голландской печью в которой заснули, а отнюдь не в ту роскошную королевскую спальню, в которой мы проснулись! Причем мы всегда попадали в совершенно пустую комнату! В ней не осталось ни следа от сена, на котором мы уснули, ни угольков и золы от принесенной мною коряги, сгоревшей в этой самой печи! Ничего! Только голые стены!

Только выйдя на крыльцо терема, я вспомнил, о фотоаппарате, забытом в кармане моей джинсухи, и сделал несколько снимков: вид с крыльца, Марина на крыльце терема, мы вдвоем. Отходя от него чуть дальше, так что бы оптика смогла захватить весь этот терем, я споткнулся, и что-то звякнуло у меня под ногами. Я посмотрел себе под ноги и вздрогнул от испуга.

И было от чего вздрогнуть. Я понимаю, что мертвые не кусаются, и бояться их нечего. Но так смешно говорить только тогда, когда сам не сталкиваешься со смертью. А тут я столкнулся именно со смертью. Очень старой конечно, ибо от двух убитых остались только скелеты, четко выделяющиеся на фоне коротко подстриженной травы, но все же...

Я зацепил ногой длинное топорище, и топор звякнул, выпадая из пролома в черепе. Кости руки этого скелета все еще лежали вокруг рукояти длинного ножа, торчащего из ребер другого скелета и застрявшего в его позвонке.

-Ты чего там? Снимаешь? Иль нет? Мне долго еще тут так стоять? — оклик Марины заставил меня вновь вздрогнуть.

-Да-да, сейчас... Погоди, — ответил я не оборачиваясь.

-Ты что там такое нашел? — спросила Марина, сбегая с крыльца ко мне. — Ой, что это?

-Скелеты, как видишь...

-Что? Как? Зачем? — Марина испуганно вцепилась мне в руку.

-Зачем мы уже никогда не узнаем. А вот с "как"— относительно просто. Они просто поубивали друг друга. Жуткое совпадение. Этот, — я указал на один скелет, — вонзил нож во второго, а тот падая, раскроил первому череп своим топором.

-Жуть! Давай уйдем отсюда скорее!

-Сейчас уйдем, но сначала надо все же их похоронить по-человечески. Странно, когда мы пришли сюда, никаких скелетов во дворе не было...

-Может и были. Мы ж от дождя бежали, по сторонам не глядя.

-Да, вполне могли быть.... Ладно, я все ж их схороню. Жаль чего-то.

Работая их же оружием я срезал дерн и вырыл неглубокую могилу, и собрав кости, закопал их. Заровняв дерн, я воткнул в землю все тот же топор с ножом.

Странно все это. Оружие почти не поржавело, а от одежды или других вещей ничего не осталось — ни пуговиц, ни гвоздей от подметок, ни монеток в карманах, ни нательных крестов — все истлело напрочь.

Уходя, мы все же сфотографировались вдвоем на фоне этого терема. Несмотря ни на что, красивое все же место. Жаль, что нельзя поменять местами этот терем с нашим домом.

Домой мы добрались примерно за час, к моему удивлению этот терем оказался гораздо ближе к опушке. Но похоже мы пробыли в нем не сутки, а минимум двое или трое даже не заметив этого — полевая дорога успела полностью высохнуть.

Вернувшись домой, я занялся обедом — у Марины плохо получалось управляться с русской печью, а Марина подключила фотоаппарат к ноутбуку и принялась перекачивать фотографии.

От кухонный забот меня оторвал изумленный возглас:

-Ой!!! Иди сюда! Скорее! Ну, скорей же!!! — Марина вскочила со стула и испуганно смотрела на экран ноутбука.

Бросив все, я подбежал к Марине и тоже посмотрел на экран.

То, что происходило на экране ноутбука невозможно объяснить никакими законами физики, электроники или оптики. Ничем, кроме мистики и волшебства.

Марина уже успела скачать фотографии в ноутбук и открыла одну из них. Точнее последнюю — ту, где мы вдвоем на фоне терема. Так вот сейчас на экране этот самый терем медленно исчезал с фотографии, вместо него медленно, как при проявке, проступало изображение леса. Через пару минут и терем, и забор, и торчавший над могилой топор исчезли с фотографии, и остались только наши изображения на фоне хоть и красивой, но вполне обычной поляны и леса за нашими спинами. Я с громадным трудом справился с дрожью в руках и щелкнул мышкой на иконке "Nextimage". Открылось наше фото на крыльце, и тут же изображение крыльца стало исчезать. Через минуту остались только наши изображения, висящие в воздухе. Если не знать что тут было, то это очень похоже на примитивный монтаж, на развлечение какого-нибудь "чайника" с "PhotoShop". Я хотел было открыть следующую фотографию, пытаясь попасть мышкой в иконку, но Марина остановила меня:

-Не надо! Не трогай!

-Почему? — я удивился.

-Пусть останутся. Если будем кому-то рассказывать о том, что с нами случилось, никто не поверит.

-И с этим тоже никто не поверит, — я кивнул на экран, — Все посмотрят и скажут, что мы кино такое смонтировали.

-Да-а-а? Ты так думаешь? Ну и ладно, пусть говорят. Но все равно не трогай фотографии.

-Ладно, как скажешь, — я согласился и занялся обедом.

А через два дня мы снова сходили в лес и нашли "То" место. Но только большую красивую поляну, совершенно пустую. На ней не было ничего — ни частокола, ни терема, ни малейших следов, что они на этой поляне когда либо были.

Только прямоугольник из подсохшей травы в том месте, где я срезал дерн.

СУД

... я слышу неясный шум, но не могу понять, что это за звуки и куда меня ведут. Я пытаюсь сосредоточиться на своих мыслях, но в этот миг двери впереди распахиваются и яркий солнечный свет слепит мне глаза — они привыкли к мраку каземата, в котором меня держали все это время. Я закрываю глаза и останавливаюсь на мгновение, но острия алебард колют мне спину и толкают вперед. А откуда я знаю, что это алебарды??? Я продолжаю стоять, но боль в спине становится сильнее, я превозмогаю ее, открываю глаза, и шагаю вперед. Я обрела, наконец, способность все видеть и теперь ясно различаю двух гвардейцев-конвоиров с алебардами впереди рядом с собой, а еще несколько таких же гвардейцев стоят по обе стороны открытой двери снаружи. Я прохожу в открытую дверь и теперь совершенно ясно понимаю, что я на хорошо мне знакомой рыночной площади в центре нашего городка, а держали меня все это время в подвале ратуши. А судя по яркому свету — сейчас полдень. И что идти мне осталось недалеко, всего-то ярдов сто, до эшафота в центре этой самой площади.

Толпа, едва сдерживаемая гвардейцами вокруг меня, неистово орет :

-Ведьма! Ведьма! Казнить ее! На костер ее! На костер!!

Да, я и есть ведьма. С их бюргерской точки зрения конечно... Вообще-то я колдунья, но впрочем, они правы, к чему им знать такие тонкости....

Но штабеля дров для костра я не вижу, а эшафот не так страшен.

Ну, отрубят голову, подумаешь, это же быстро — миг, и все кончится...

По мере того как я подхожу все ближе и ближе к эшафоту, толпа шумит все сильнее. Но крики толпы меня совершенно не интересуют. Меня интересует только один человек, тот, которого я считала своим возлюбленным, и который опоил меня и продал инквизиции. Я иду очень медленно и верчу головой, безуспешно пытаясь различить его в толпе. Какую все же дрянь он влил в мое вино, когда мы остались вдвоем в моей спальне? Я ведь совершенно не почувствовала сонное зелье. А уж я-то знаю их десятки! Вино было на вкус как обычно замечательное, мое любимое бургундское... И что самое обидное, он даже не воспользовался моей беспомощностью, не в том смысле, что он продал меня инквизиторам! Он не захотел меня! Только подумать, этот стервец даже не поцеловал меня! Обидно до слез, надо же было влюбиться в такое ничтожество! Я сама привела его в свою спальню — ведь он клялся мне в любви, да и я сама была в него влюблена. Привела в свою спальню, налила вина, кажется села на кровать и ... и очнулась на соломе в каземате... Надо же было так опростоволосится! Влюбится в этого подлеца!

А ведь какие славные мужчины добивались моего расположения, и только за один мой благосклонный взгляд они были готовы отдать жизнь, не говоря уже о кошельках, набитых золотом, и которые совершенно не лишние для одинокой женщины...

Черт, как немилосердно печет солнце мою обритую голову. Мои тюремщики поверили сказкам, что вся моя волшебная сила в моих волосах и решили меня полностью обрить. Две монашки битый час уродовали мою красоту, орудуя вначале ножницами , а затем варварски царапая мою нежную кожу весьма тупой бритвой. Они не оставили ни одной волосинки на моем теле. Ни моей роскошной прически, ни бровей, ни ресниц, нигде ничего...

Я подошла к эшафоту. Осталось подняться вверх. Я считаю ступени. Мне осталось преодолеть всего семь ступеней. Это хорошо, что ступеней семь. Семь — счастливое число. Мое число.

Конвоиры расступаются, пропуская меня вперед, и наверх я всхожу одна. По мере того как я поднимаюсь над толпой, шум голосов затихает, и на последнюю ступень я всхожу в полной тишине, внезапно повисшей над площадью. Полуголый палач в традиционных красных штанах и такой же красной маске уже ждет меня. Ждет меня и топор, воткнутый в плаху в центре эшафота. Я направляюсь к плахе, но палач хватает меня за руку и дергает в сторону. Я подчиняюсь, и он заковывает мои руки и голову в колодки, стоящие на краю эшафота. Я стою лицом к высокому трибуналу, заочно осудившему меня.

Кардинал в красной мантии, глава трибунала, подписывает какую-то бумагу, сворачивает ее и отдает секретарю. Я не вижу лица кардинала, я вижу только красный капюшон, закрывающий его голову. Вот секретарь идет к эшафоту, поднимается по лестнице, но останавливается на предпоследней ступеньке, разворачивает свиток и начинает читать. Это мой приговор.

-... и за все эти гнусности она приговаривается к клеймлению каленым железом, бичеванию, и вечной ссылке в каторжные работы в Серебряных Горах! — звенит над затаившей дыхание площадью звонкий голос секретаря трибунала.

Когда он затих, толпа разочаровано разом выдохнула . Клеймление и бичевание — не смертная казнь, но и такое зрелище бывает очень редко и никто не расходится, все ждут продолжения. Тем более что зрелище должно быть долгим, в отличии от усекновения головы, где раз — и всё...

Пока стража приносит жаровню с углями, пока палач раздувает жар и накаляет клеймо, я продолжаю рассматривать толпу пытаясь найти его. Но все напрасно. Знакомых лиц много, очень много, есть даже какая-то дурочка, вырядившаяся в мое платье. Отличный шелк, надо сказать. Мне это платье обошлось в 30 дукатов... Вот интересно, сколько с нее взяли тюремщики? Все здесь, а его нет... Дааа, большинство горожанок мои давние клиентки, да и многие горожане тоже не отказывались от моих услуг. Я никому не сотворила зла. Я всем помогала избавиться от их проблем. Почему же они решили меня сжечь?

Но думать об этом уже поздно. Я уже чую запах раскаленного железа. Палач подходит ко мне, и, схватив этот жуткий мешок, брошенный мне тюремщиком вместо моего платья, за горловину, одним сильнейшим рывком раздирает его пополам так, что я остаюсь почти нагой. Но не это меня пугает.