— Давно ты сюда ходишь? — Сближающая молитва. "Два года". Мужчина из кольца молящихся берет меня за руку. Другой берет за руку Марлу. Когда начинаются такие молитвы, дыхание у меня обычно срывается. О, благослови нас! О, благослови нас в нашем гневе и страхе!

— Два года? — шепчет Марла, наклонив голову. О, благослови нас и поддержи нас! "Все, кто помнил меня два года назад, давно умерли, или может, выздоровели, и не вернулись". Помоги нам и спаси нас!

— Ладно, — говорит Марла, — Ладно, ладно! Можешь оставить себе рак яичек, — Большой Боб, здоровенный гамбургер, рыдает надо мной. "Спасибо". Проведи нас к нашей судьбе! Ниспошли нам мир и покой!

— Не за что! — так я встретил Марлу.

Глава 5

Тот парень, дежурный из охраны, мне все объяснил.

Носильщики не обращают внимания на тикающий багаж. Тот парень-охранник называл их — "швырялы". Современные бомбы не тикают. Но если багаж вибрирует, носильщики, — швырялы, — вызывают полицию.

Из-за этих указаний для сотрудников аэропорта насчет вибрирующего багажа я и поселился у Тайлера.

Я возвращался из Даллеса, в этом чемодане у меня было все. Когда много путешествуешь, привыкаешь брать с собой одно и то же в каждую поездку. Шесть белых рубашек. Двое черных брюк. Самый что ни на есть прожиточный минимум.

Походный будильник.

Беспроводная электробритва.

Зубная щетка.

Шесть смен нижнего белья.

Шесть пар черных носков.

Оказывается, когда я отбывал из Даллеса, мой чемодан вибрировал, если верить парню из охраны, так что полиция сняла его с самолета. В чемодане было все. Набор контактных линз. Красный галстук в синюю полоску. Синий галстук в красную полоску. Форменные галстуки, не клубные какие-нибудь. Плюс однотонно-красный галстук.

Список этих вещей обычно висит у меня дома на двери ванной.

Я привык считать своим домом высотный пятнадцатиэтажный кондоминиум, — что-то вроде шкафа-картотеки, — для вдов и молодых профессионалов. Рекламная брошюра обещала наличие пола, потолка и стен толщиной в фут между мной и любым стерео или включенным по соседству на полную громкость телевизором. Фут бетона и кондиционированный воздух, окна открыть нельзя, поэтому, несмотря на кленовый паркет или световые реостаты, семнадцать сотен кубических футов воздуха будут пахнуть последней приготовленной закуской или последним походом в ванную.

Ага, и черные тяжелые столешницы, и низковольтные передвижные лампы.

Как бы то ни было, наличие толстых бетонных стен важно, когда соседке по этажу надоедает пользоваться слуховым аппаратом, и она врубает любимое телешоу на полную громкость. Или когда тлеющие обломки того, что было твоим личным имуществом, выносит взрывной волной из больших окон пятнадцатого этажа, и твоя, — только твоя, — квартира остается обугленной выпотрошенной дырой в бетонной стене здания...

Что ж, как видно, бывает и такое.

Все вещи, даже набор посуды зеленого стекла ручной работы, с крошечными пузырьками, неровностями и маленькими песчинками, подтверждавшими то, что посуда действительно изготовлена каким-нибудь честным трудолюбивым туземцем, — и вот, эту посуду разносит взрывом. Или представьте, как портьеры, большие, во всю стену, рвутся из окон, распадаясь на тлеющие лохмотья в горячем потоке воздуха.

С высоты в пятнадцать этажей весь этот хлам падает, разлетаясь искрами, и осыпает припаркованные машины.

Пока я спал, направляясь на запад со скоростью 0,83 маха, или 455 миль в час, на истинной воздушной скорости, — фэбээровцы обыскали мой чемодан на предмет бомбы где-то на запасной полосе аэропорта Даллес. "В девяти случаях из десяти", — сказал парень из охраны, — "Источником вибрации оказывается электробритва". Это была моя беспроводная электробритва. Иногда они находят вибратор.

Вот что мне рассказал парень из охраны аэропорта. Это было, когда я прибыл в аэропорт, без чемодана, перед тем, как поехал домой на такси и обнаружил на асфальте горящие обрывки собственных фланелевых простыней.

"Представьте себе", — сказал парень из охраны, — "По приезду сказать пассажирке, что из-за вибратора ее багаж задержали на Восточном побережье. А иногда владелец багажа даже мужик. Сотрудникам авиалинии дано распоряжение не указывать на принадлежность вибратора. Говорить неопределенно".

Просто "вибратор".

Но никогда — "ваш вибратор".

Ни за что не говорить — "ваш вибратор непроизвольно включился".

Вибратор активировался и создал аварийную ситуацию, которая потребовала эвакуации вашего багажа.

Когда я проснулся перед деловой встречей в Стэплтоне, шел дождь.

Дождь шел, когда я проснулся на пути домой.

Нам сообщили, чтобы мы "пожалуйста, воспользовались этой возможностью осмотреть сиденья на предмет любых личных вещей, которые могли забыть". Потом в объявлении прозвучало мое имя. Не подойду ли я, пожалуйста, к представителю авиалинии, ожидающему возле ворот.

Перевожу стрелки на три часа назад. Получается — все еще ночь.

У ворот и правда ждал представитель авиалинии, и с ним был парень из охраны, который сказал: "Ха, из-за вашей электробритвы ваш багаж остался на проверку в Даллесе". Парень из охраны назвал носильщиков "швырялами". Потом — "каталами". Чтобы показать мне, что произошло не худшее из того, что могло бы, он сказал — "ведь это, в конце концов, был не вибратор". Потом, как бы "между нами, мужчинами", или может потому, что был час ночи, или чтоб развеселить меня, парень рассказал, что на их профессиональном сленге помощника командира экипажа называют "космической официанткой". Или "воздушным матрацем". Парень сам, казалось, был одет в униформу пилота: белая рубашка с небольшими эполетами и синий галстук. Мой багаж будет проверен, сказал он, и прибудет на следующий день.

Парень из охраны узнал у меня адрес и телефон, потом спросил, в чем разница между кабиной самолета и презервативом.

— В резинку только один хрен влазит, — сказал он.

За последние десять баксов я взял такси до дома.

Дежурный по участку из полиции тоже задал много вопросов.

Моя электробритва, оказавшаяся не бомбой, была по-прежнему на три временных пояса позади.

А что-то, оказавшееся бомбой, — большой бомбой, — разнесло мой кофейный столик "Нйурунда" тонкой работы, выполненный ввиде знака инь-ян, липово-зеленого пополам с оранжевым. Теперь от него остались лишь осколки.

От моего диванного комплекса "Напаранда" в чехлах цвета апельсина, дизайна Эрики Пеккари, осталась лишь груда хлама.

Я не единственный пал рабом инстинкта гнезда. Раньше мы зачитывались по сортирам порнографией, — теперь мы зачитываемся там же каталогами мебели "АЙКЕА".

У всех нас одинаковые кресла "Йоханнешау" с покрытием "Штринне" в зеленую полоску. Мое в огне пролетело пятнадцать этажей, упав в фонтан.

У всех нас одинаковые лампы "Ризлампа-Хар" с проволочным бумажным абажуром, дружественным к окружающей среду, неотбеленным. Мой превратился в конфетти из хлопушки.

Вот с чем мы торчим по сортирам.

Набор столовых приборов "Элли". Из нержавеющей стали. Безопасен для посудомоечной машины.

Настенные часы "Вильд" из гальванизированной стали, о, я должен, должен был их заполучить.

Стеллаж из полок "Клипск", о, да!

Ящики для головных уборов "Хелмиг". Да!

Россыпи из всего этого сверкали на улице под домом.

Комплект лоскутных покрывал "Моммала". Дизайн Томаса Хэрила, в наличии следующие варианты расцветки:

"Орхидея".

"Фушиа".

"Кобальт".

"Эбонит".

"Черный янтарь".

"Яичная скорлупа" или "Вереск".

Я жизнь потратил, чтобы купить это все.

Мои журнальные столики "Кэликс" с текстурированной полированной поверхностью, легко поддающейся уходу.

Мои складные столики "Стэг".

Когда покупаешь мебель — говоришь себе: "Это последний диван на всю оставшуюся жизнь". Покупаешь диван, и потом пару лет доволен лишь тем, что отныне, чего бы ни случилось, — вопрос с диванами решен. Потом приличный набор посуды. Потом идеальная кровать. Шторы. Ковры.

Потом попадаешь в плен любимого гнездышка, и вещи, которыми ты владеешь, овладевают тобой.

Так было, пока я не вернулся домой из аэропорта.

Из тени вышел швейцар, и сообщил, что произошел инцидент. Полиция уже была здесь и задала много вопросов.

Полиция думает, что это, возможно, был газ. Наверное, фитилек плиты потух, а газ продолжал поступать из брошенной горелки тонкой струйкой, — утечка, — и газ поднялся к потолку, и газ заполнил весь кондоминиум от потолка до пола, каждую комнату. Семнадцать сотен квадратных футов площади, высокие потолки; день за днем газ выходил, заполняя все помещения. Потом где-то на компрессоре холодильника, должно быть, проскочила искра.

Детонация.

Окна во всю стену вылетели из алюминиевых рам, и все внутри охватил огонь, — диваны, лампы, посуду, комплекты покрывал, — и университетские альбомы, и дипломы, — и даже телефонный аппарат. Все вылетело из окон пятнадцатого этажа фейерверком осветительных ракет.

Нет, пожалуйста, только не мой холодильник. Я набрал целые полки различных горчиц, и твердых, и меньшей густоты, в стиле английских пабов. У меня было четырнадцать разновидностей обезжиренных вкусовых приправ для салата и семь сортов каперсового листа.

Знаю, знаю, нелепость: в доме полно специй, а настоящей еды — нет.

Швейцар смачно высморкался в носовой платок со звуком, напоминающим шлепок принятой подачи в бейсболе.

"Можно подняться на пятнадцатый", — сказал он, — "Но на блок никого не пускают". Приказ полиции. Полиция расспрашивала, нет ли у меня брошенной старой подруги, способной на такое, или, может, какого-нибудь личного врага с доступом к взрывчатке.

— Не стоит подниматься наверх, — говорил швейцар. — Там, кроме бетонного каркаса, ничего не осталось.

Полиция не исключала возможности поджога. Никто не унюхал газ. Швейцар поднимает бровь. Этот тип проводил время, флиртуя с горничными и медсестрами, работавшими в больших помещениях на верхних этажах, и каждый вечер ждал в вестибюле, когда те будут возвращаться с работы. Три года я живу здесь, и этот швейцар все так же сидит по вечерам с журналом "Эллери Квин", пока я втаскиваю пакеты и сумки, отпираю дверь и вхожу внутрь.

Швейцар поднимает бровь и рассказывает, что некоторые люди, уезжая в долгую поездку, оставляют свечу, — очень-очень длинную свечу, — гореть в большой луже бензина. Такое делают люди с финансовыми трудностями. Те, кто хочет выбраться из низов.

Я попросил разрешения воспользоваться телефоном у парадного.

— Многие молодые люди пытаются поразить мир и покупают слишком много всего, — говорил швейцар.

Набираю номер Тайлера.

Телефон прозвонил в доме, который Тайлер арендует на Пэйпер-Стрит.

Тайлер, ну пожалуйста, избавь меня!

Телефон прозвонил еще раз.

Швейцар наклонился к моему плечу и произнес:

— Многие молодые люди сами не знают, чего им нужно.

Тайлер, ну пожалуйста, спаси меня!

Телефон прозвонил снова.

— Молодежь! Они хотят все сразу, целый мир!

Избавь меня от шведской мебели!

Избавь меня от изящных искусств!

Телефон прозвонил еще раз, и Тайлер снял трубку.

— Когда не знаешь, чего хочешь, — говорил швейцар. — Закончишь с кучей того, что тебе не нужно и не нравится.

Да не стать мне законченным!

Да не стать мне цельным!

Да не стать мне совершенным!

Избавь меня, Тайлер, от целостности и совершенства!

Мы с Тайлером договорились встретиться в баре.

Швейцар попросил телефонный номер, по которому меня сможет найти полиция. Все еще шел дождь. Моя "Ауди" по-прежнему припаркована на стоянке, но из лобового стекла торчит пробивший его галогеновый торшер "Дакапо".

Мы с Тайлером напились пива, и Тайлер сказал, что да, я могу остаться у него, но попросил меня оказать ему услугу.

На следующий день должен приехать чемодан с прожиточным минимумом, — шесть рубашек, шесть смен нижнего белья.

Мы, подвыпившие, сидели в баре, никто не смотрел на нас и не обращал внимания, и я спросил Тайлера, что должен для него сделать.

Тайлер ответил:

— Я хочу, чтоб ты меня изо всех сил ударил.

Глава 6

Две картинки из моей демонстрационной презентации для "Майкрософт" на экране, я чувствую вкус крови, которую приходится сглатывать. Босс не знает, в чем дело, но он не дал бы мне вести презентацию с подбитым глазом и половиной лица, опухшей от швов под щекой. Швы слабеют, и я могу ощутить их, прощупав языком. Похоже на спутанную рыболовную леску на берегу. Представляю их, как черные петли на распустившемся вязании, и глотаю кровь. Босс ведет презентацию по моему сценарию, а я меняю кадры на ноутбуке у проектора возле противоположной стены, в темноте.

Губы еще больше липнут от крови, когда я пытаюсь слизывать ее, и когда включится свет, мне придется повернуться к консультантам из "Майкрософт", — к Эллен, Уолтеру, Норберту и Линде, — и сказать "Спасибо что пришли", — а рот у меня заблестит от крови, и кровь будет просачиваться сквозь щели между зубами.

Можно проглотить около пинты собственной крови, прежде чем тебя вывернет.

Завтра бойцовский клуб, — а я не хочу пропустить бойцовский клуб.

Перед презентацией Уолтер из "Майкрософт" улыбнулся экскаваторной челюстью, — лицо как инструмент маркетинга, загоревшее до цвета жареных чипсов. Уолтер пожал мне руку, обхватив ее своей, мягкой и гладкой, с печаткой на пальце, и сказал:

— Представить боюсь, что случилось с тем, другим парнем.

Первое правило клуба — не упоминать о бойцовском клубе.

Я сказал Уолтеру, что упал с лестницы.

Упал сам по себе.

Перед презентацией, когда я сидел напротив босса и объяснял ему, где в сценарии прокомментирован какой слайд, и где я хотел пустить видеофрагмент, босс спросил:

— Во что это ты ввязываешься каждые выходные?

"Просто не хочу умереть без единого шрама", — ответил я, — "Нет ничего хорошего в том, чтобы иметь прекрасное нетронутое тело. Понимаете, как те автомобили без единой царапины, сбереженные от самого момента выставки в магазине в 1955-м году; вот мне всегда казалось — какая растрата!"

Второе правило клуба — НЕ упоминать о бойцовском клубе.