Дневник

"Тэбби, пять лет".

Тэбби, которой уже двенадцать, у которой боковые кантальные ритиды вокруг глаз от постоянного плача.

Или — "Питер, семь лет".

Это ты в семь лет. Крошка Питер Уилмот.

Кое-где в царапинах — "Грэйс", "шесть лет", "восемь лет", "двенадцать лет". Они поднимаются до "Грэйс, семнадцать лет". Грэйс с висячим зобом подбородочного жира и глубокими платизмальными складками на шее.

Знакомо звучит?

Никаких ассоциаций?

Карандашные пометки, гребень прилива. Годы: 1795... 1850... 1979... 2003. Древние карандаши были тонкими палочками из смеси сажи и воска, обмотанными ниткой, чтобы не пачкать руки. А до них — просто зарубки и инициалы, вырезанные по толстому дереву и белой краске двери.

Некоторые другие имена на обороте двери не опознать. Герберт, Каролина и Эдна, куча незнакомцев, которые жили здесь, росли и исчезали. Младенцы, потом дети, подростки, взрослые, потом покойники. Твои кровные узы, твоя семья, но незнакомые люди. Твое наследие. Ушедшие, но не ушедшие. Забытые, но оставшиеся здесь, чтобы быть обнаруженными.

А твоя бедная жена стоит прямо у двери, глядя на имена и даты последний разок. Ее имени среди них нет. Несчастной белой оборванной Мисти Марии, с сыпью на покрасневших руках и розовой плешью, просвечивающей сквозь волосы.

Вот вся история и традиции, которые, как она ждала, принесут ей уют. Укроют ее навеки.

Это не типично. Она не пьяница. На случай, если кто забыл — у нее большой стресс. Ей сорок один сраный год, и она теперь без мужа. Без диплома колледжа. Без настоящего опыта работы — если не считать чистку унитазов... нанизывание гирлянд из клюквы для новогодней елки Уилмотов. У нее есть только дочь и свекровь на содержании. Сейчас полдень, и у нее четыре часа на то, чтобы упаковать все ценности в доме. Начиная с серебряной посуды, с картин, с фарфора. Со всего, что они не могут доверить съемщику.

Твоя дочь, Тэбита, спускается по лестнице. Ей двенадцать лет, а она несет лишь один маленький чемоданчик и обувную коробку, перевязанную резинками. Не захватив никакой зимней одежды и обуви. Она упаковала только полдюжины летних платьев, несколько джинсов и купальник. Пару сандалий и теннисные туфли, в которые обута.

А твоя жена хватает древнюю щетинистую модель корабля с иссохшими пожелтевшими парусами и тонкими как паутина снастями, и говорит:

— Тэбби, ты же знаешь — мы не вернемся.

Тэбита пожимает плечами, стоя в парадном холле. Возражает:

— А бабуля говорит — вернемся.

Бабулей она называет Грэйс Уилмот. Ее бабушку, твою мать.

Жена, дочь и мать. Три женщины в твоей жизни.

Пихая в наволочку хлебницу из серебра с пробой, твоя жена орет:

— Грэйс!

Ни звука, кроме гудения пылесоса где-то в доме. В гостиной, а может — на террасе.

Твоя жена перетаскивает наволочку в столовую. Хватая хрустальную вазочку, твоя жена орет:

— Грэйс, нам нужно поговорить! Сейчас же!

Имя "Питер" на обороте двери карабкается до той высоты, которую помнит твоя жена, чуть выше, чем она может дотянуться губами, встав на носки черных туфель на высоком каблуке. Там надпись, гласящая — "Питер, восемнадцать лет".

Другие имена, "Уэстон", "Дороти" и "Элис", тускло виднеются на двери. Затертые прикосновениями, но не закрашенные. Реликвии. Бессмертие. Наследие, которое ей предстоит бросить.

Ворочая ключом в замке чулана, твоя жена откидывает голову и орет:

— Грэйс!

Тэбби спрашивает:

— Что не так?

— Да чертов ключ, — говорит Мисти. — Не работает.

А Тэбби просит:

— Дай я гляну.

Говорит:

— Успокойся, мам. Этим ключом заводятся дедушкины часы.

И отдаленный шум пылесоса утихает.

Снаружи по улице катится машина, медленно и тихо, — водитель в ней навалился на баранку. Подняв солнечные очки на лоб, он тянет голову, высматривая место для парковки. На борту его машины выведено под трафарет — "Силбер Интернешнл — ЗА ПРЕДЕЛАМИ БЫТИЯ СОБОЙ". Ветер приносит с пляжа бумажные салфетки и пластиковые стаканчики с глухими толчками барабана и словом "бля", положенным на танцевальную музыку.

У входной двери стоит Грэйс Уилмот собственной персоной, источая запах лимонного масла и вощеного пола. Ее прилизанная седая шапка волос кончается чуть ниже того роста, который был у нее в пятнадцать лет. В доказательство того, что она усыхает. Можно взять карандаш и сделать пометку у ее макушки. Можно подписать — "Грэйс, семьдесят два года".

Твоя бедная расстроенная жена смотрит на деревянную коробку в руках Грэйс. У коробки из светлого дерева под пожелтевшим лаком, с медными уголками и шарнирами, потускневшими почти до черноты, есть ножки, которые раскладываются с двух сторон, чтобы из нее вышел мольберт.

Грэйс протягивает коробку синеватыми бугорчатыми руками, и говорит:

— Тебе они понадобятся.

Она трясет коробку. Внутри гремят засохшие кисти, старые высохшие тюбики краски и битые пастельные мелки.

— Чтобы взяться за рисование, — продолжает Грэйс. — Когда придет час.

А твоя жена, у которой нет времени для истерик, говорит только:

— Брось.

Питер Уилмот, от твоей матери толку — с хер.

Грэйс улыбается и широко распахивает глаза. Она приподнимает коробку выше, со словами:

— Разве не об этом ты мечтала? — ее брови подняты, работает складочная мышца, она продолжает. — Со времен, когда ты была маленькой девочкой, не всегда ли хотела ты рисовать?

Мечта любой девочки с худфака. Где изучают восковые карандаши, анатомию и морщины.

Зачем Грэйс Уилмот вообще занялась уборкой — Бог ее знает. Им нужно только паковать вещи. По всему дому: по твоему дому: столовая посуда из серебра с пробой, вилки и ложки размером с садовый инвентарь. Над камином в столовой висит портрет Какого-То-Мертвого Уилмота, написанный маслом. В подвале отблескивает ядовитый музей ископаемого варенья и повидла, древних домашних вин, окаменелых староамериканских груш в янтаре сиропа. Липкий отстой богатства и праздности.

Из множества бесценных вещей, оставшихся позади, достается нам только это. Эти артефакты. Памятки. Бесполезные сувениры. Ни один из которых нельзя пустить с молотка. Шрамы, оставленные счастьем.

Вместо того, чтобы собрать что-нибудь ценное, годное для продажи, Грэйс притащила эту коробку красок. У Тэбби обувная коробка с бижутерией, с одежными украшениями, брошками, кольцами и ожерельями. Слой рассыпавшихся поддельных самоцветов и жемчужин катается по дну обувного коробка. Коробка острых ржавых булавок и битого стекла. Тэбби стоит у руки Грэйс. Позади нее, вровень с макушкой, дверь сообщает — "Тэбби, двенадцать лет", и дату нынешнего года, отмеченную розовым флуоресцентным маркером.

Бижутерия, украшения Тэбби, принадлежала когда-то этим именам.

Все, что собрала Грэйс — ее дневник. Ее дневник в красной коже, и немного летнего белья, в основном пастельные свитера ручной вязки и плиссированные шелковые юбки. Дневник — в красной потрескавшейся коже, он закрывается на медный замочек. Золотое тиснение на обложке гласит — "Дневник".

Наша Грэйс Уилмот постоянно наседала на твою жену, чтобы та вела дневник.

Грэйс говорит. "Вернись к картинам".

Грэйс говорит. "Давай. Чаще выбирайся и посещай больницу".

Грэйс говорит. "Улыбайся туристам".

Питер, твоя бедная хмурая жена-людоед смотрит на твою мать и дочь, и произносит:

— В четыре часа. Мистер Делапорт придет за ключами.

Это больше не их дом. И твоя жена добавляет:

— Если к тому времени, когда большая стрелка будет на двенадцати, а маленькая — на четырех, что-то будет не заперто или не упаковано, вы никогда больше это не увидите.

В бокале Мисти Марии осталось еще как минимум пара глотков. И, когда видишь его на столе в столовой, он выглядит как ответ. Он выглядит как счастье, покой и комфорт. Так же, как в свое время выглядел остров Уэйтензи.

Стоя на том же месте, у входной двери, Грэйс говорит с улыбкой:

— Ни один из Уилмотов не покинет этот дом навсегда, — заявляет. — И ни один из прибывших извне здесь не задержится.

Тэбби смотрит на Грэйс и спрашивает:

— Бабуль, quand est-ce qu'on revient?

А ее бабушка отвечает:

— En trois mois, — и гладит волосы Тэбби. Твоя бестолковая старая мать отправляется дальше кормить пылесос пухом.

Тэбби берется открывать входную дверь, чтобы отнести чемодан в машину. В ту ржавую груду металлолома с душком мочи ее отца.

Твоей мочи.

А твоя жена спрашивает ее:

— Что тебе только что сказала бабушка?

А Тэбби оборачивается и оглядывается. Закатывает глаза и говорит:

— Боже! Мам, успокойся. Она просто сказала, что ты сегодня утром хорошо выглядишь.

Тэбби врет. Твоя жена не дура. Нынче она уже в курсе, как выглядит.

Непонятному можно придать любой смысл.

Потом, снова оставшись в одиночестве, миссис Мисти Мария Уилмот, которую никто не видит, твоя жена, становится на цыпочки и тянется губами к обратной стороне двери. Ее пальцы накрывают годы и предков. У ее ног — коробка с засохшими красками, а она целует грязное место под твоим именем, где, как ей помнится, были твои губы.

1 июля

ПРОСТО НА ЗАМЕТКУ: Питер, выходит полная фигня с твоей стороны, когда ты всем рассказываешь, мол, твоя жена — гостиничная горничная. Да, может быть, пару лет назад она и была горничной.

А теперь она, представьте себе, младший контролер обслуживания столовой. Она "Сотрудница года" Уэйтензийской гостиницы. Она твоя жена, Мисти Мария Уилмот, мать твоего ребенка, Тэбби. Она почти, чуть было не, едва не получила диплом по изящным искусствам. Она голосует и платит налоги. Она — королева среди сраных рабов, а ты — безмозглый кусок мяса с трубкой в заднице, ты в коме, прицепленный к уйме дорогущих приспособлений, которые поддерживают в тебе жизнь.

Дорогой милый Питер, ты не в том положении, в котором можно звать кого-то жирной сраной чушкой.

У таких жертв комы, как ты, сокращаются все мышцы. Сухожилия натягиваются туже и туже. Колени подтягиваются к груди. Руки плотно складываются у живота. В ногах сокращаются икры, пока пальцы ног не оказываются направлены жутко строго вниз, так, что больно смотреть. В руках пальцы подворачиваются, и ногти врезаются в запястья. Каждый мускул и сухожилие становятся короче и короче. Мышцы спины, спинные выпрямляющие, стягиваются и тянут назад голову, пока она почти касается задницы.

Ты чувствуешь?

Ты весь скручен и связан, и этот клубок приходит проведать в больнице Мисти, проведя три часа за рулем. Не считая еще поездки на пароме. Ты клубок, за которым Мисти замужем.

Худший момент ее дня — записывать все это. Именно у твоей матери, Грэйс, возникла потрясающая идея — чтобы Мисти вела дневник комы. Так когда-то делали моряки и их жены, сказала Грэйс, вели дневники каждого дня разлуки. Это хранимая старинная традиция мореплавателей. Золотой древний обычай острова Уэйтензи. После долгих месяцев разлуки, при встрече, эти самые моряки и жены менялись дневниками и наверстывали пропущенное. Как росли дети. Какой была погода. Заметки обо всем на свете. То рутинное дерьмо, которым вы с Мисти нагружали бы друг друга за ужином. Твоя мать сказала, мол, это окажет тебе пользу в процессе выздоровления. Когда-нибудь, с Божьей помощью, ты откроешь глаза, обнимешь и поцелуешь Мисти, твою любящую жену, — а тут как раз подоспеют все потерянные годы, записанные в умилительных тонкостях: подробно о том, как рос твой ребенок, а твоя жена ждала и жить не могла без тебя, — и ты сможешь присесть под деревом со стаканом доброго лимонада и отлично провести время, наверстывая все это.

Твоей матери, Грэйс Уилмот, стоило бы пробудиться от собственного случая комы.

Дорогой милый Питер. Ты чувствуешь?

У каждого своя личная кома.

Что ты запомнишь из прошедших времен — никто не знает. Есть вероятность, что твоя память стерлась. Канула в Бермудский треугольник. У тебя ведь поврежден мозг. И ты родишься совсем другим человеком. Иным, но все тем же. Перерожденным.

Просто на заметку: вы с Мисти познакомились на худфаке. Ты сделал ей ребенка, и вы оба съехали жить к твоей матери на остров Уэйтензи. Если ты уже знаешь все эти вещи, пропускай. Пробегай глазами.

На худфаке не учат тому, что беременность может положить конец всей твоей жизни.

Есть бесчисленное множество способов покончить с собой, не умирая до смерти.

И, на случай, если ты забыл — ты трусливый ублюдок. Ты самовлюбленный, недоделанный, безвольный кусок дерьма. На случай, если не помнишь — ты завел сраную машину в сраный гараж и пытался удушить свою провинившуюся жопу выхлопными газами, — но нет же, ты даже с этим не справился. Обычно не мешает сперва наполнить бак.

Просто чтобы ты знал, как плохо выглядишь — состояние любого человека, пребывающего в коме больше двух недель, врачи называют устойчивым растительным. Лицо пухнет и краснеет. Выпадают зубы. Если тебя не переворачивать каждые несколько часов, у тебя будут пролежни.

Сегодня, когда твоя жена записывает все это, — сотый день комы.

И тебе ли звать груди Мисти парой дохлых карпов.

Хирург вживил трубку для питания тебе в желудок. В твою руку вставлена трубочка, чтобы мерить кровяное давление. Она же замеряет уровень кислорода и двуокиси углерода в твоих артериях. В шее у тебя еще одна трубка, которая измеряет кровяное давление в венах, возвращающих кровь в сердце. У тебя катетер. По трубке между легкими и грудной клеткой сливаются любые жидкости, какие бы там не скопились. К твоей груди прилеплены небольшие круглые электроды, следящие за сердцем. Наушники на голове посылают звуковые волны, чтобы стимулировать ствол мозга. Трубка, вставленная в нос, накачивает в тебя воздух от аппарата искусственного дыхания. Другая трубка, воткнутая тебе в вены, подает по капельнице лекарства и питание. Твои глаза заклеены, чтобы не высыхали.

Чтобы ты был в курсе, чем за все это платишь — Мисти обещала дом Сестрам Милосердия. Большой старый дом на Буковой улице, все шестнадцать акров, — в секунду твоей смерти во владение им вступает католическая церковь. Сотня лет твоей драгоценной семейной истории — отправляется прямо им в карман.

В ту секунду, когда ты перестанешь дышать, твоя семья останется без дома. Но не нервничай — при аппарате искусственного дыхания, трубке питания и медикаментах — ты не умрешь. Тебе не умереть, даже если захочешь. Тебя будут держать живым, пока ты не превратишься в иссохший скелет, через который машины все прокачивают и прокачивают воздух и витамины.

Дорогой милый глупый Питер. Ты чувствуешь?

Кстати, когда говорят насчет "выдернуть вилку", то это просто оборот речи, и не более того. Тут все, похоже, запаяно намертво. Плюс тут вспомогательные генераторы, бесперебойные сигналы, батареи, десятизначные цифровые коды, пароли. Нужен специальный ключ, чтобы отключить аппарат искусственного дыхания. Нужно распоряжение суда, отказ от обвинения в преступных намерениях, пять свидетелей, консилиум из трех врачей.