Удушье

Тогда я спрашиваю:

— А как насчет деревенского дурачка?

Губернатор мотает головой — "нет".

— Вора?

"Нет".

— Палача?

"Естественно нет".

Вот основная беда с музеями живой истории. Вечно они выбрасывают все самое лучшее. Вроде тифа. И опиума. И алых меток. Позорного столба. Сожжения ведьм.

— Предупреждаем вас, — говорит губернатор. — Что любой аспект вашего поведения и внешнего вида должен соответствовать официально принятому у нас историческому периоду.

Должность моя оказалась — быть каким-то ирландским наемным слугой. За шесть долларов в час это потрясающе реалистично.

В первую неделю моего пребывания здесь, одну девчонку повязали за то, что она мычала песню группы Erasure, когда сбивала масло. Вроде как, да, группа Erasure была в истории, но недостаточно давно. Даже за такую древность, как Beach Boys, можно нарваться на неприятности. Они вроде как даже не считают свои дебильные пудреные парики, бриджи и башмаки с пряжками стилем ретро.

Этот Его Высочество запрещает татуировки. Колечки для носа на время работы должны оставаться в личном шкафу. Нельзя жевать жвачку. Нельзя насвистывать никакие песни битлов.

— Любое нарушение персонажа, — говорит он. — И вас накажут.

Накажут?

— Вас отпустят на все четыре стороны, — говорит он. — Или вы можете провести два часа в колодках.

В колодках?

— На деревенской площади.

Он имеет в виду рабские забавы. Садизм. Ролевые игры в публичное унижение. А сам губернатор заставит человека напялить чулки со стрелкой под тугие шерстяные бриджи без нижнего белья, и назовет это аутентичным. Это тип, который будет ставить женщин в колодки раком за какие-то там лакированные ногти. Либо так, либо будешь уволен без выходного пособия, вообще без ничего. И плохой отзыв с бывшего места работы туда же. И, ясное дело, никому не захочется иметь в резюме запись, мол, был говеным свечкарем.

В роли двадцатипятилетних парней восемнадцатого века, выбор у нас был весьма невелик. Пехотинец. Подмастерье. Могильщик. Бондарь, кто бы это ни был. Дегтярь, кто бы это ни был. Трубочист. Фермер. В тот миг, когда они сказали "зазывала", Дэнни объявляет:

— Ага. Ладно. Я могу. Нет, серьезно, я полжизни завывал.

Его Высочество смотрит на Дэнни и спрашивает:

— Эти очки, что на вас — вам нужны?

— Только чтобы смотреть, — отвечает Дэнни.

На работу я согласился просто потому, что есть вещи и похуже, чем работать с лучшим другом.

С кем-то вроде лучшего друга.

Кроме того, представлялось, что тут будет прикольней: развеселая работенка с кучей ребят из драматических клубов и театральных кружков. А не эта свора каторжников в отключке. И пуританских лицемеров.

Если бы только Старший Городской Совет Ваш знал, что госпожа Плэйн, швея, сидит на игле. Мельник мелет порошок из мефедринчика. Трактирщик сплавляет кислоту автобусам скучающих тинэйджеров, которых притаскивают сюда на школьные экскурсии. Эти детишки сидят и наблюдают, крепко воткнувши, как госпожа Хэллоуэй чешет шерсть и сучит из нее пряжу, читая им в это время лекцию о разведении овец и прожевывая лепешку гашиша. Все эти люди: гончар на метадоне, стеклодув на перкодане, и серебряных дел мастер, глотающий викодин, — здесь они нашли свою нишу. Помощник конюха, который прячет наушники под треуголкой, подключившись к Особому радио и дергаясь под собственный персональный рейв: все это толпа торчков-хиппарей, торгующих вразнос аграрным дерьмишком, — хотя ладно, это мое личное мнение.

Даже у фермера Рэлдона есть персональный участок отборной травы, скрытый за кукурузой, бобами на столбах, и прочими сорняками. Только он зовет ее "пенька".

Единственный настоящий прикол с Колонией Дансборо — она, возможно, очень даже аутентична, только в нехорошую сторону. Все это сборище психов и неудачников, которые укрылись здесь, потому что им такого не удавалось в настоящем мире, на настоящих работах, — не из-за этого ли мы покинули в свое время Англию? Чтобы основать собственную альтернативную реальность. Разве пилигримы не были большей частью отморозками своего времени? Стопудово, вместо того, чтобы только верить во что-то кроме Господней любви, несчастные людишки, с которыми я работаю, ищут спасения в зависимостях.

Или в маленьких игрушках во власть и унижение. Гляньте на Его Высочество Лорда Чарли за кружевной занавеской — ни дать ни взять провалившийся театрал. Но здесь же он закон, здесь он наблюдает за каждым, кто поставлен раком, гоняя поршень рукой в белой перчатке. Ясное дело, на уроках истории такому не учат, но в колониальные времена человек, оставленный на ночь в колодках, был не более чем законной добычей для любого, кто пожелает его отодрать. Мужчина или женщина, кто бы ни стоял раком, никак не мог видеть, кто его пялит, и это как раз была настоящая причина, по которой никому бы не захотелось в итоге оказаться здесь, если нет друга или родственника, который будет все время торчать рядом с тобой. Чтобы тебя защитить. Чтобы, в буквальном смысле, прикрыть тебе задницу.

— Братан, — зовет Дэнни. — У меня снова штаны.

Ну, а я опять их подтягиваю.

От дождя рубашка Дэнни облепляет его худую спину, так что проступают лопатки и позвонки, — они даже белее, чем неотбеленная хлопчатая ткань. Грязь скапливается у краев деревянных колодок и затекает внутрь. Даже при надетой шляпе, камзол у меня промокает, и от сырости мое хозяйство, запутавшееся в мотне шерстяных бриджей, начинает чесаться. Даже хромые цыплята покудахтали вдаль в поисках сухого местечка.

— Братан, — говорит Дэнни, шмыгая носом. — На полном серьезе, незачем тебе тут оставаться.

Насколько помню из физической диагностики, бледность Дэнни может значить опухоль печени.

См. также: Лейкемия.

См. также: Отек легких.

Начинает лить сильнее, от туч так темно, что в домах люди разжигают лампы. Дым спускается на нас из печных труб. Туристы все соберутся в таверне, будут лакать австралийский эль из оловянных кружек, сделанных в Индонезии. В мастерской резьбы по дереву краснодеревщик сядет нюхать клей из бумажного пакетика в компании кузнеца и повивальной девки, а та будет болтать насчет основания группы, которую они мечтают собрать, но никогда не соберут.

Мы все в ловушке. Тут всегда 1734-й. Каждый из нас, все мы застряли в одной временной капсуле, точно как в тех телепередачах, где все те же люди торчат в одиночку на каком-нибудь пустынном островке тридцать сезонов, и никогда не стареют и не выбираются. Просто носят больше косметики. В каком-то диковатом отношении, такие шоу даже чересчур аутентичны.

В каком-то диковатом отношении, могу себе представить, как проторчу здесь весь остаток жизни. Очень удобно: мы с Дэнни ноем про одно и то же дерьмо веками. Реабилитируемся веками. Ясное дело, я просто стою охраняю, но если уж вам нужен истинно аутентичный подход — то мне лучше видеть Дэнни в колодках, чем позволить ему уйти в изгнание и бросить меня здесь.

Я не столько хороший друг, сколько врач, которому хочется еженедельно поправлять тебе спину.

Или наркодилер, который продает тебе героин.

"Паразит" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Парик Дэнни снова шлепается на землю. Слова "Съешь меня" кровоточат красным под струями дождя, стекают розовым по замерзшим синеющим ушам, затекают розоватыми струйками в глаза и на щеки, капают розовыми каплями в грязь.

Слышен только шум дождя, вода барабанит по лужам, по соломенным крышам, по нам, — размывает все.

Я не столько хороший друг, сколько спаситель, которому хочется, чтобы ты вечно на него молился.

Дэнни снова чихает, длинная сопля желтоватой бечевкой вылетает из его носа и приземляется на лежащий в грязи парик, и он просит:

— Братан, не надо снова надевать мне на голову это дрянное тряпье, ладно?

И шмыгает носом. Потом кашляет, и очки падают с его лица в грязищу.

Насморк означает краснуху.

См. также: Коклюш.

См. также: Воспаление легких.

Его очки напоминают мне о докторе Маршалл, и я рассказываю, что в моей жизни появилась новая девчонка, настоящий доктор, и, на полном серьезе, ее стоит потискать.

А Дэнни спрашивает:

— Ты что, так и застрял в процессе четвертого шага? Помочь тебе припомнить всякую всячину, чтобы записать в блокнот?

Полную и безжалостную историю моей сексуальной зависимости. Ах да, это самое. Каждый уродский, говеный момент.

И я отвечаю:

— Все потихоньку продвигается, братан. Даже реабилитация.

Я не столько хороший друг, сколько родитель, которому на полном серьезе никогда не хочется, чтобы ты вырос.

И, глядя в землю, Дэнни учит:

— Во всем полезно припомнить свой первый раз, — говорит. — Когда я в первый раз подрочил, помню, решил, что изобрел это дело. Смотрел на руку, вымазанную этой гадостью, и думал — "На этом я разбогатею".

Первый раз во всем. Незавершенный перечень моих преступлений. Очередная незавершенность в жизни из незавершенностей.

И, продолжая смотреть в землю, не видя ничего на свете, кроме грязи, Дэнни зовет:

— Братан, ты еще тут?

А я снова прикладываю к его носу тряпку и командую:

— Дуй.

Глава 5

Какой бы там подсветкой не пользовался фотограф, она была резковата и оставляла дрянные тени на кирпичной стене позади них. На обычной крашенной стене чьего-то подвала. Обезьяна смотрелась усталой и местами облезла от чесотки. Парень был в паршивой форме, бледный, со складками жира посередине, — но, тем не менее, таким вот он стоял: спокойный и нагнувшийся, упирающийся руками в колени, с дряблым висячим брюхом, стоял, повернув лицо в камеру, глядя через плечо и улыбаясь чему-то вдали.

"Потрясный" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Маленький мальчик сначала полюбил в порнографии вовсе не сексуальную часть. Не какие-нибудь картинки с красивыми людьми, которые драли друг друга, откинув головы и скорчив фуфельные оргазменные гримасы. Сначала нет. Все эти картинки он понаходил в Интернете еще тогда, когда даже понятия не имел, что такое секс. Интернет у них был в каждой библиотеке. И в каждой школе такое водилось.

Как тот факт, что можно ездить из города в город, и везде найдется католическая церковь, и везде служится одна и та же месса: в какие бы приемные края ни отправляли малыша — он мог везде разыскать Интернет. Сказать по правде, если бы Христос смеялся на кресте, или гнал на римлян; если бы он делал хоть что-то, кроме как терпел, малышу бы куда больше понравилась церковь.

Сложилось так, что его любимый веб-сайт был совсем даже не сексуальным, по крайней мере не для него. Возьмите, зайдите туда: и там обнаружится около дюжины фоток того самого увальня, наряженного Тарзаном, с плюгавым орангутангом, выученным заталкивать что-то вроде жареных каштанов парню в задницу.

Набедренная повязка парня с леопардовым рисунком отброшена набок, резинка пояса тонет в пузатой талии.

Обезьяна сидит рядом, готовя очередной каштан.

В этом нет ничего сексуального. Хотя счетчик показывал, что больше полумиллиона людей заходили на это посмотреть.

"Паломничество" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Обезьяна с каштанами относилась к тем вещам, которые малышу было не понять, но он в чем-то восхищался парнем. Малыш был глуп, но он знал, что это в каком-то смысле гораздо выше его. Честно сказать, люди в подавляющем большинстве вообще не решатся раздеться при обезьяне. Их замучат сомнения: как у них смотрится жопа, не слишком ли она красная, не отвисает ли. У большинства людей ни за что не найдется сил даже нагнуться перед обезьяной, — а уж тем более, перед обезьяной, лампами и фотоаппаратом, — и даже если бы пришлось, сначала они сделали бы хренову кучу приседаний, сходили бы в солярий и подстриглись. А потом часами торчали бы раком перед зеркалом в поисках лучшего ракурса.

Опять же, даже пускай это всего лишь каштаны, придется ведь еще держать кое-что расслабленным.

Одна только мысль о пробах для обезьян наводила ужас: вероятность быть отвергнутым одной обезьяной за другой. Ясное дело, человеку-то можно заплатить достаточно денег, и он будет пихать в тебя что угодно, или же делать снимки. Но обезьяна-то. Обезьяна же вроде как честная.

Надежда одна — приобрести того же орангутанга, если он, конечно, не окажется излишне переборчивым. Либо так, либо будет исключительно хорошо натаскан.

Речь о том, что быть красивым и сексуальным — казалось ничто по сравнению с этим.

Речь о том, что в мире, где все из кожи вон лезут, чтобы казаться как можно красивее, этот парень таковым не был. И обезьяна не была. И то, чем они занимались — не было.

Речь о том, что маленького мальчика в порнографии подцепила не сексуальная часть.

Это была непоколебимость. Смелость. Полное отсутствие стыда. Спокойствие и неподдельная честность. Заведомая способность взять да и стать там, и сказать целому свету: "Да-да, вот так я решил провести свободный денек. Постоять здесь в позе с обезьяной, которая толкает каштаны мне в жопу".

И плевать мне, как я выгляжу. Или что вы подумаете.

Ну так миритесь с этим.

Он опускал весь мир, опуская себя.

И даже если парню не капли не нравилось там торчать, способность улыбаться, прикидываться таким в процессе, — это заслуживало даже большего восхищения.

Точно так же, как съемки порнофильма требуют присутствия определенного числа людей, которые стоят здесь же, за кадром, жуют бутерброды, вяжут, смотрят на часы, пока другие голыми занимаются сексом на расстоянии в каких-то несколько футов...

Для глупого маленького мальчика это стало просветлением. Быть в этом мире настолько спокойным и непоколебимым — казалось Нирваной.

"Свобода" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Именно такой гордостью и уверенностью в себе маленький мальчик хотел обладать. Когда-нибудь.

Если бы на картинках с обезьяной был он сам, то каждый день он мог бы смотреть на них и думать: "Если я смог сделать такое, то смогу что угодно". И неважно, с чем еще придется столкнуться, — если ты мог улыбаться и смеяться, пока обезьяна пялила тебя каштанами в промозглом бетонном подвале, а кто-то делал снимки, — да любая другая ситуация была бы как два пальца.

Даже ад.

Больше и больше в голове глупого малыша назревала такая мысль...

Что если на тебя посмотрит достаточно людей, то больше тебе уже не нужно будет ничье внимание.

Что тебя достаточно когда-нибудь схватить, разоблачить и выставить напоказ, и тебе никогда уже не скрыться. Не будет разницы между твоей общественной и личной жизнью.

Что если ты достаточно приобретешь, достаточно многого добьешься, то тебе никогда уже больше не захочется иметь или делать что-то еще.