Колодец лесной ведьмы

— Что это было?

— Моя девушка, — вздохнул Егор, чувствуя себя оплёванным. — Ревнует, как кошка...

— Это не кошка, это базарная торговка какая-то, — возразила Вера и спохватилась: — Ой, извини...

— Да неважно! — улыбнулся он, старательно не глядя по сторонам, ибо на его счёт уже начали шушукаться. — Обед вот только жалко. В качестве извинений я закажу вам то же самое!

— Не стоит, — смутилась Вера. — Вы же не виноваты.

— Виноват, виноват, — Егор махнул рукой, подзывая девушку с раздачи. — Это из-за меня вы не полакомились тортом, так что не спорьте, пожалуйста!

Симпатичная Нина прибежала почти мгновенно и принялась оправдываться, пытаясь салфеткой отчистить масляное пятно на куртке:

— Ой, простите, простите! Я не знала, что так получится! Она сказала, что хочет устроить вам сюрприз... Ну я и повелась, как дурочка! Могла бы и догадаться!

— Ничего, ничего, — отмахнулся Егор. — Дайте нам то же самое, расстегай и тортик с капуччино.

— И чай, — покраснела Нина. — Всё за мой счёт... Надо же! Какая нервная девушка!

— Нина, не колотитесь, — подмигнул ей Егор. — Несите обед и забудем это недоразумение. Я заплачу.

— Очень благородно с твоей стороны, — заметила Вера, когда продавщица ушла исполнять заказ. — Я бы приняла предложение пообедать бесплатно.

— Меня радует, что мы перешли на ты! — Егор вернул ей пачку салфеток. — Девушка не виновата. В конце концов, скандал устроила моя невеста.

— Рыцарь без страха и упрёка, — пробормотала Вера, и Егору показалось, что она добавила что-то вроде "То, что надо."

Следующие полчаса прошли в милой беседе за обедом, и как-то само собой получилось, что они обменялись номерами телефонов. Егора даже посетила малодушная мысль заменить Настю этой симпатичной, начитанной и романтической девушкой, которая, кажется, понимает его во всём. Она нравилась ему всё больше и больше, причём абсолютно без основания. Его всегда тянуло к брюнеткам, к смуглым, типичным южанкам, и вдруг светленькая Вера!

Когда они прикончили обед, Егор замялся. Что придумать, чтобы остаться с ней подольше?

— Ты на работу? — спросил он чисто для информации. Вера покачала головой:

— Я не работаю. Я на собеседовании была, вроде всё прошло нормально, вот, решила себя тортиком побаловать.

— Тогда на метро?

— Нет, возьму маршрутку.

Егор обрадовался. Удобно будет проводить её до остановки! Поболтать по дороге, словно невзначай, коснуться её волос, вдохнуть её запах ещё и ещё...

— У меня есть двадцать минут, давай вместе пройдёмся, — как можно спокойнее предложил он. — А то вдруг дождь, а ты без зонтика!

— Ты тоже, — заметила Вера с улыбкой.

— Пожертвую своей курткой! — засмеялся Егор. — Её теперь только на зонтик и пустить!

— Да уж! — весело ответила Вера. — Придётся тебе купить новую, такие пятна даже в химчистке не выведут!

Вдвоём они вышли на проспект, как всегда шумевший бесконечной чередой машин и торопливой вереницей людей, уходивший в бесконечность в оба конца, величественный и обыденный в одно и то же время. Егор предложил спутнице локоть, и Вера, поколебавшись, взяла его под руку. Касание тонкой, невесомой ладони привело его в состояние телячьего восторга, который он испытал в последний раз, когда Настя согласилась пойти с ним в кафе. Но сейчас он не думал о Насте, всё его внимание было сосредоточено на Вере.

— Кстати, ты не знаешь, какая будет погода в субботу?

— Вроде сухо и тепло, — ответила Вера. — Но не уверена. Да они и сами не уверены ни в чём...

— Тогда супер! Мы с друзьями едем на пикник, в область, хочешь с нами?

Он не надеялся ни на что особенное, но Вера неожиданно заинтересовалась:

— Пикник? Типа скатерка на траве, море выпивки и бутерброды? Но я вам помешаю! В мужской компании женщин не терпят...

— Ничего подобного! — принялся убеждать Егор. — Будет три чиканутых программиста, один чиканутый сисадмин и один чиканутый художник, все со своими актуальными девушками.

— Художник? В компании компьютерщиков? — удивилась Вера.

— Ну, он на компе работает, — засмеялся Егор. — На 3D программе, рисует всяких персонажей для рекламы и RPG.

— А девушки тоже чиканутые юзерши, — с усмешкой добавила Вера. Егор покрутил головой:

— Даже близко к компу не сидели! Потреплетесь о шмотках, о кошках, о новых тенденциях в косметике!

— Ладно, — согласилась Вера. — Только ты мне позвони, когда вы выезжаете, встретимся в городе!

— Идёт!

Они остановились рядом с табличкой "Маршрутное такси", и Вера улыбнулась Егору:

— А вы что будете делать?

— Пить водку с пивом до окончательной отключки, слушать Rummstein на полную катушку и разговаривать на нашем хакерском диалекте, — подмигнул он. И вдруг заметил краем глаза тёмное пятно на остановке. Почему оно привлекло его внимание? Егор не понял, но повернулся, разглядывая большого чёрного кота, сидевшего на скамейке с видом скучающего туриста.

— Ха! Смотри, у моей хозяйки точно такой же котяра! — сказал Егор Вере. Та распахнула глаза, вертя головой:

— Где, где кот?

— Да вон же, на скамейке!

Вера нахмурилась, потом рассмеялась:

— Шутник! Нет там никакого кота!

Егор хотел возразить, глянул на скамейку. Кот лениво и медленно вылизывал лапу, не обращая внимание на прохожих, но поглядывая краем глаза на Егора. Сходство с Барсиком было поразительным. Но Барсик никак не мог оказаться на другом конце города... Поэтому Егор заткнулся и, повернувшись к Вере, заметил подъехавшую маршрутку:

— Значит, до субботы?

— До субботы! — кивнула Вера, забираясь в машину.

И Егор почувствовал странную пустоту внутри, словно она унесла с собой часть его души.

Глава 5. Суженый мой, суженый...

Вечерний воздух был полон ароматов зацветающих трешен, святого окуривания и мягких, печёных без масла лепёшек. В предзакатном томном мареве солнце зависло над Синим бором, касаясь диском верхушки Собольей горы, словно не решалось лечь спать и уступить место сестре-луне. Ночь обещала быть светлой, ибо Святые Деды праздновались в самую полную луну месяца Весеня. Колокольный звон напугал сперва, хоть и ждали его всем миром. Гулкий, громкий, он ударил по головам, после потерялся в лесу, разбежался по лугам. Люди вздрогнули и зашевелились. Начались святые ознамения, руки чертили в воздухе перед грудью широкие окружные кресты, символы бесконечности жизни после смерти, символы Всемогущего, который благоволит своим послушным детям, символы единения разума с сердцем, а чувства с мыслью. Колокол церковный всё звонил, всё спрошал о чём-то прихожан, и издалека к нему прибился глас другого колокола, жуковского, видать, а после и рыбаковский вплёлся в их разговор. Прочих не услыхать, слишком далёко деревеньки друг от дружки, а облочинский не пробьётся досюда, река звон поглотит.

Люди стояли кодлами, женки с чадами, мужики с мужиками. Батька виднелся над мастерами на целую голову, с которой из уважения стащил праздничную меховую шапку, и полыхал рыжей шевелюрой в заходящем солнце, словно маленький походный очаг. Тут и там в толпе виднелись упавшие из этого очага искры: Милина с Галыськой при матушке, руки теребят простые белые платки, которые все девушки повяжут на головы после захода солнца; Ждан в окружении друзей детства, как и он, женатых или ещё холостых; Зорко отдельно с бандой окрестных сорванцов, не слушающих шиканья взрослых. Айлина выбрала круг девушек её возраста, невест на выданье. С ними интересней стоять, мало когда да словечком перекинуться, переглянуться, а после службы надобно и место найти тихое, укромное для гадания.

Все смирно ждали священника, но церковные двери оставались закрытыми. Должно, как и каждый год, увидел бы кто сторонний эту картину, подивился бы. На перепутье деревенских улиц, в объятиях цветущих плодовых деревьев, маленькая церковь, сложенная из белого и серого камня, с большими, округлыми сверху окнами, с колокольней вышиной в две избы, с крышей из красных сланцев, а на мощёной чёрным камнем площади перед входом стоит почти недвижимая, плотная и тихо-тихо гудящая разговорами толпа. Напряжение ожидания пропитывает воздух, словно в грозу, перед самым разрядом молнии. И звон стонущего колокола разве не заставляет плакать. Кажется: вот-вот полыхнёт и станет горячо от людского дыхания, взорвутся криком добрые полторы сотни глоток, и случится чудо, как в стародавние времена, когда мощи оживали, а больные вставали на ноги от одного касания к Святому лику.

Айлину томило ожидание. Деды праздник не для молодых, в эту ночь отдают дань старым. Предкам, тем, кто строил деревни в диком Триречьи, кто отбивал земли у кровожадных стай волков и у трёхметровых медведей-одиночек, кто распахивал нетронутые сохой луга, кто само Триречье поднял из ничего. С утра каждая семья в деревне побывала на погосте, на своём семейном клочке земли, привела в порядок старые и свежие могилы, завалила их первыми весенними цветами, да не просто так, а с выдумкой, чтобы было лучше, чем у соседей, чтобы не стыдно было перед другими, и чтобы упокоившиеся родичи восхитились с небес и преисполнились благодарности за заботу.

У кузнеца был свой участок, у швеи — свой, в Жуковке, но оба они желали после смерти лежать рядом, поэтому ещё до рождения Айлины купили общий надел, почти у церкви, где было место для всех, а ещё торчали из земли три круглых могилки умерших в младенчестве братиков. Айлина и Милиша вдвоём украсили холмики, выложив лепестками имена почивших мальчиков. Матушка аж прослезилась, увидев округлые широкие буквы из самых нежных весенних цветов...

Варена (вездесущая!) пихнула Айлину в бок:

— Всемогущий! Вот же тянет отец Колай! Всё ему хочется попасть точно на середину заката!

Айлина пожала плечами. Священник, служивший в церкви Ореховки, был человеком рьяным, увлечённым, горделивым в этой своей увлечённости и страстно желающим наставить каждого жителя деревни на путь Всемогущего, путь смирения и ежечасной молитвы. Старухи считали его чем-то вроде местного святого, мужики побаивались, а женщины снисходительно делали вид, что побаиваются. Молодые же подчинялись наставлениям с явной неохотой, но признавали за ним право знать больше и учить их грамоте. Айлину, как и подружек, тоже отправляли в церковь по утрам, до той поры, как начала постигать кружевное мастерство, а теперь Зорко с Галыськой маются, пишут аз, буки и веди длинными точеными на конце перьями по берестяной бумаге.

От солнца осталась лишь половина, линия леса окрасилась в багряно-рыжие тона, сумрак незаметно спустился на площадь, и тут тяжёлые дубовые двери церкви распахнулись с надрывным скрипом. Колокол смолк, лишь отголоски плача плыли ещё к его надрывающимся собратьям. На пороге показался тщедушный лысый человечек, одетый в праздничную зелёную рясу с золотой тяжёлой вязью по подолу и рукавам. В руках, воздетых над головой, он держал потемневший от времени резной десятерик с ликами Святых Дедов, один из самых почитаемых в Триречье, с изографией древних белобородых и седовласых старцев с топорами и рогатинами в руках. Эта икона с незапамятных времён считалась талисманом, охоронкой деревни. Написал её неизвестный мастер, передав, как могло, всю благообразность старцев и их отважную решимость защитить свои земли.

— Паства! — воскликнул отец Колай неожиданно густым и сочным басом. — Да воздастся предкам нашим, Святым Дедам, за храбрость и за мудрость по заслугам на небесах, в царстве Всемогущего!

Толпа ответила единым выдохом:

— Аминь!

Замелькали руки, описывая окружные кресты, люди расступились перед священником, важно проносящим десятерик по живой аллее к погосту. Пропустив святыню, паства почтительно потянулась за пастырем.

Айлина медленно следовала движению. Мысли её были далеки от шествия, занятые предстоящим гаданием, а глаза то и дело выхватывали из толпы знакомые, юные и безбородые лица. Кто из них её суженый? Кто сопроводит её в течении всей жизни, будет работать наравне с нею, станет любящим и любимым отцом её детей? Костан, смешливый и бесшабашный долговязый сын лесничего? Роман, хмурый, но добрый, крепко сбитый и широкий в плечах единственный сын старухи-вышивальщицы? Любомир, "заумник", постоянно что-то мастерящий, что-то измыслящий, будь то какая особенная нетонучая лодья или малый колодезный журавль? Ан нет. Ни к одному у неё не лежала душа, а сердце не ёкало, как рассказывали подружки, при виде любимого. На миг Айлине стало страшно — а что если она никогда не влюбится? Что если так и не найдёт свою половинку, суженого, чья судьба вышита теми же нитками, что и её, на небесном покрывале Всемогущего? За такими ужасными мыслями она и не заметила, как обряд обхода погоста закончился. Священник устроился с десятериком на всенощное моление у могилы одного из отцов-основателей Ореховки, а прихожане разбрелись по своим делам — проставить на могилках по стопочке медовухи и по куску освящённой с утра постной лепёшки. Айлина с подругами сходила поклониться захороненной в самом уголке погоста Дарии-Родильнице, как делали всегда, когда желали вымолить семейного счастья, ибо Дария была святой покровительницей невест. После того, как и уговорились, девушки собрались в старой беседке неподалёку от церкви, рядом с общим колодцем.

Дарина заговорщицки подмигнула Айлине, показывая туго набитый атласный мешочек:

— Сейчас привораживать будем!

— Кого и к кому?

— Ладине на Радомира зелье составим! Меня тётка научила, она так замуж вышла когда-то!

Ладина, одна из самых некрасивых и самых бедных деревенских невест, замахнулась слишком высоко: на сына старосты Гильдии, уважаемого и богатого плотницких дел мастера. Радомир был хорош собой, силён и щедр с девушками, уже давно помогал отцу в мастерской и после женитьбы вступил бы в Гильдию, как подмастерье. На него заглядывались почти все девушки Ореховки, но плотник не спешил засылать сваху ни в одну избу, какой бы богатой не была невеста. А Ладина , верно, решила поторопить судьбу.

— Дарина, а тебе не страшно? — тихонько спросила Айлина. — Это же против Всемогущего, против церкви...

— Да ладно тебе, — весело отмахнулась беззаботная подружка. — Зато Ладушке поможем!

— Ну смотри, — вздохнула Айлина. — Я попробую просто погадать.

— Варька, зеркало притащила? — задорно бросила в кучку девушек Дарина, и Варена подала ей круглое, в резной деревянной оправе зеркало на ручке. Дара поморщилась:

— Ещё меньше не нашла?

— Какое удалось, такое и стащила! — сердито ответила Варена.

Дарина вынула из отворота корсажа иголку с ниткой и распорядилась:

— Свечки зажигайте! Да плавьте воск, будем в воду лить!

Она уложила зеркало на грубо сколоченном столе, подняла нитку так, что иголка повисла кончиком вниз над гладкой блестящей поверхностью, и позвала:

— Айлюшка, ты первая!

У Айлина душа ушла в пятки. Как она? Почему первая? Но с подругой спорить было бесполезно, поэтому Айлина безропотно приняла нитку в пальцы и сосредоточилась на зеркале, произнося всем известные слова гадания: