Заговор Елизаветы против её сестры Марии Тюдор

— Но теперь вы королева, — заметил сэр Роберт, — вокруг вас такое общество!

— Что из того? Моё одиночество не уменьшилось. Всем что-нибудь надо от меня, а истинных друзей как не было, так и нет, — прошептала Мария.

— Ваше величество? — переспросил сэр Роберт.

— У вас есть дама сердца, милорд? — Мария сама удивилась своей смелости: она, обычно скованно чувствующая себя с мужчинами, никогда не задавала подобных вопросов.

— Мадам! — сэр Роберт зарделся, как девица.

Мария улыбнулась.

— Начинается вторая часть пьесы, — сказала она. — Будем смотреть...

* * *

На площадку вышли Артемида и Каллисто. Они уселись на покрытую зелёным бархатом скамью, позади которой стоял шест с вывешенной на нём надписью "Берег ручья в священной роще Артемиды".

Артемида была грустна; вздыхая, она ударяла себя в грудь и издавала громкие стоны. Каллисто заглядывала ей в лицо и покачивала головой. В конце концов, Артемида изрекла:

Зачем была я столь жестока,

Зачем тот юноша погиб?

Зачем по воле злого рока

Он был собаками убит!

Он молод был и был беспечен,

Но разве казни заслужил?

И красотой был отмечен,

Зачем так мало он прожил?

Каллисто принялась утешать её:

Моя великая богиня!

Твоя беда в том — не вина!

Ты дочь Зевеса, и гордыня

Тебе с рожденья суждена.

Не изводи себя укором,

Тебя мы любим и храним,

Внемли ты нашим уговорам,

Оставь печаль свою другим!

Каллисто прилегла на колени Артемиды. Она ласково потрепала её по щеке, а потом, склонившись над нимфой, обняла её.

Среди зрителей раздался лёгкий шум — они посматривали на королеву: всем было известно, что Мария не любит фривольные сцены. Однако королева ничем не выказала недовольства, и представление продолжалось.

Артемида забыла про погубленного Актеона, найдя отраду в компании Каллисто. Протрубил охотничий рожок, Артемида поднялась и сказала:

Пора мне в чащу отправляться,

Мне долг идти туда велит.

С тобою трудно расставаться,

И сердце от тоски болит.

Клянись, что ты не позабудешь

Меня и верности обет.

Ничьей отныне ты не будешь,

Чужой любви ответишь "нет"!

Каллисто поклялась:

Клянусь, что я не позабуду

Тебя и верности обет.

Ничьей отныне я не буду,

Чужой любви отвечу "нет".

Артемида ушла. Как только она скрылась, появился Зевс — его играл Джероним, переодевшийся из Актеона в бога. Публика вновь принялась аплодировать ему; Джероним покрасовался в своём божественном одеянии, картинно застыв на сцене, а затем, как и в первое своё появление, стал беспечно расхаживать по площадке, совершенно не замечая, что на берегу ручья в священной роще Артемиды кто-то есть. Потом он опять охнул и закрылся руками, словно ослеплённый, увидев Каллисто.

Приблизившись к ней, он начал ухаживания со всяческими ужимками, вызывающими одобрительный смех в публике. Каллисто не поддавалась и ещё раз произнесла:

Клянусь, что я не позабуду

Богине верности обет.

Ничьей отныне я не буду,

Чужой любви отвечу "нет".

Зевс сокрушенно развёл руками, задумался, а затем вдруг стукнул себя по лбу и расхохотался. Он побежал в балаганчик и через минуту вышел уже в платье Артемиды. Подойдя к Каллисто, он обнял её за талию; не заподозрившая подвоха нимфа не отвергла его нежностей. Через некоторое время ударили литавры, и голос за сценой возвестил: "Свершилось!". Зевс тут же исчез, и появилась настоящая Артемида. Каллисто зарыдала; Артемида сразу же поняла, что случилось неладное. Богиня охнула; вновь загрохотали литавры, и Артемида вне себя от гнева закричала:

Как смела ты обет нарушить,

Мое доверье обмануть,

— Но я... — хотела было оправдаться Каллисто, но Артемида перебила её:

— Тебя теперь не стану слушать,

И отомщу уж как-нибудь!

Снова ударили литавры. Артемида схватила бархатное покрывало со скамьи и набросила его на Каллисто. Когда покрывало было снято, Каллисто оказалась в медвежьей шкуре. Зрители захлопали в восторге от этого превращения.

Артемида протрубила в охотничий рожок. Из балаганчика выбежали актёры, которые в первой части пьесы играли нимф, а сейчас изображали собак и одеты были соответственно. Они со всех сторон накинулись на медведицу; она жалобно завыла. Момент был драматичный, напряжённый, — но тут запели трубы, и появился Зевс.

Зевс мощной дланью отогнал собак, а после поднял бархатное покрывало и вновь набросил его на Каллисто. Вдруг поднялся дым; когда он рассеялся, Зевс указал на небеса. Зрители повернулись и увидели Большую Медведицу на ночном небе. Артемида на сцене пала на колени; флейта, лютня и трубы исполнили торжественный гимн.

На сцену вышел актёр, который возвещал начало пьесы, и прочитал финальные строки:

Вы посмотрели представленье,

Мы просим строго не судить

Актёров наших исполненье:

Хотели вам мы угодить!

Королева вежливо похлопала, а восторгу зрителей не было предела, аплодисменты долго не смолкали; уставшие, но довольные артисты несколько раз выходили на поклон.

...После окончания пьесы придворные стали готовиться к возвращению в Лондон. Сэр Роберт Дадли поклонился королеве и собирался уже уйти, когда она сказала ему:

— Милорд, вы приятный собеседник. Мы надеемся видеть вас при своём дворе и дальше.

— Не беспокойтесь, ваше величество, — ответил как из-под земли выросший сэр Стивен. — Мы это устроим.

* * *

...Каждая из жён короля Генриха внесла свой вклад в обстановку королевского дворца. Королева Екатерина Арагонская любила готический стиль, леди Энни Болейн — изящество и тонкий вкус, в новом духе искусства; леди Джейн Сеймур успела оставить немного вещей, незатейливых и безыскусных; Анна Клевская привнесла немецкую добротность, леди Екатерина Говард прибавила легкомыслия; леди Екатерина Парр вернулась к английской обстановке, простой и удобной. При недолго правившем юном короле Эдуарде в королевском дворце всё перемешалось: часть мебели, гобеленов, картин, ваз, оружия и разных безделушек была безвозвратно потеряна, остальное стояло в полном беспорядке, — так что рядом с тяжёлым готическим креслом можно было увидеть хрупкий воздушный стул итальянской работы, а возле старинного гобелена с рыцарями и святыми висела современная шпалера с пасторалью и игривыми ангелочками.

Королева Мария совершенно не заботилась о дворцовом интерьере; она лишь приказала убрать из своих покоев картины со слишком вольными сюжетами, а на остальные помещения не обращала внимания. В результате интерьер комнат часто не соответствовал их предназначению, — так, в укромных закутках, которые использовались придворными дамами и кавалерами для любовных свиданий, находились большие настенные распятия с латинской надписью, призывающей помнить о смерти, а в залах, предназначенных для государственных собраний, на стенах обнимались обнажённые герои языческих мифов. Привыкшие к этому чиновники равнодушно скользили взглядом по сценам обольщения божественным Вертумном прекрасной садовницы Помоны, похищения Плутоном юной красавицы Прозерпины, погони козлоногого Пана за прелестной нимфой Сирингой и прочими подобными картинами. Разговоры, которые велись в этих комнатах, были столь серьёзны, что никакие метаморфозы не могли помешать им.

...В одной из таких комнат собирался Королевский Совет, возглавляемый сэром Стивеном: этот Совет определял главные направления государственной политики Англии.

— Прежде всего, джентльмены, — сказал сэр Стивен, оглядев присутствующих и мельком посмотрев на Плутона, похищающего Прозерпину, — разрешите сообщить вам, что вчера на королевской охоте её величеству был представлен сэр Роберт Дадли.

— Сын казнённых заговорщиков? Тот самый Роберт Дадли? — послышались изумлённые возгласы.

— Да, Роберт Дадли, — кивнул сэр Стивен.

— Но зачем? Зачем вы это сделали, милорд?

— Давайте послушаем его преосвященство епископа Эдмунда. Вам всем известно, что помимо руководства Советом по делам церкви, он следит за обеспечением порядка в государстве. Кто же, как не он, сможет обстоятельно ответить на ваши вопросы? Прошу вас, ваше преосвященство, — сказал сэр Стивен.

— Джентльмены, — начал епископ Эдмунд, — вам известно, как нелегко идёт процесс возвращения нашей страны к прежним порядкам. Как человек, непосредственно занимающийся этими вопросами, и как лицо, ответственное за обеспечение государственной безопасности, я могу сообщить, что мы встретили на своём пути немало трудностей. К сожалению, правление короля Генриха способствовало повсеместному утверждению нового образа жизни в Англии, — главным образом, конфискация имущества монастырей и земельная реформа оказались очень привлекательными.

— Да уж... — протянул кто-то, и присутствующие джентльмены заёрзали.

— В результате, возвращение Англии в лоно католической церкви идёт не так быстро, как нам хотелось бы, — продолжал епископ. — Её величество королева — храни её Господь! — карает смутьянов и еретиков согласно завету Писания, где сказано, что дерево, не приносящее добрых плодов, следует бросить в огонь. Как вы знаете, тысячи протестантов и бунтовщиков уже отправились в ад, полностью уничтожена верхушка реформаторского лагеря, — все те люди, которые помогали королю Генриху проводить его богопротивные преобразования...

— Не все, — раздался голос.

— Кого вы имеете в виду? — спросил епископ.

— Сэр Джеймс, лорд-канцлер короля Генриха, ушёл от ответа. Не наказан и мастер Хэнкс, глава тайной полиции, — а ведь если бы не он, вряд ли королю Генриху удалось бы провести свои реформы, — сказал молодой джентльмен.

— Позвольте мне объяснить нашему молодому другу, в чём тут дело, — снисходительно улыбаясь, вмешался в разговор сэр Стивен. — Его преосвященство не заслужил упрёка, милорд. Сэр Джеймс подал в отставку и уехал из страны ещё до восшествия на престол королевы Марии, при короле Эдуарде. Мы можем только удивляться его прозорливости — но, увы, он теперь недосягаем для нас! Да и Бог с ним, сэр Джеймс совершенно оставил политическую деятельность и заботится ныне исключительно о своём состоянии, которое, — здесь я опять скажу "увы!" — он сумел вывезти из Англии. Что же касается мастера Хэнкса, — да, он спокойно живёт у себя в имении, хотя должен был бы закончить свои дни на плахе, но, джентльмены, его нельзя казнить, потому что он слишком много знает.

— Вот как? — с иронией спросил молодой человек.

— Я понимаю ваше удивление: вы считаете, что если некто обладает опасными для нас знаниями, — я бы сказал, опасными тайнами, — то его-то как раз и надо лишить жизни, — усмехнулся сэр Стивен. — Мой друг, это лишь в том случае, если он дурак и не умеет правильно распорядиться своими секретами. Нравится нам это или нет, мастер Хэнкс — не дурак: тайны, которые он приобрёл за свою долгую службу, стали теперь для него непробиваемым щитом. Поверьте мне, у него есть материалы, убийственные — в третий раз скажу "увы!" — для многих из тех, кто нас поддерживает, — сэр Стивен сделал паузу.

— Да уж... — снова протянул кто-то, и снова присутствующие джентльмены заёрзали.

— Мы наводили справки, — продолжал сэр Стивен, — и узнали, что мастер Хэнкс не держит эти материалы дома. Где они находятся, никому неизвестно, однако нам удалось выяснить также, что в случае опасности, угрожающей жизни мастера Хэнкса, или в случае его внезапной кончины эти материалы немедленно будут преданы огласке. В наших ли это интересах, джентльмены? Пусть уж лучше мастер Хэнкс тихо доживает жизнь в своём глухом имении, — тем более что он уже очень стар и ему недолго осталось.

— А я бы всё-таки отправил его на эшафот! — запальчиво возразил молодой джентльмен. — Если эти, как вы изволили выразиться, "убийственные материалы" и будут оглашены, — что же, тем лучше! Мы очистимся от скверны, и наше дело только выиграет от этого.

Среди джентльменов, сидящих в комнате, послышались недовольные и возмущённые восклицания:

— Вам-то легко говорить, а вы попробовали бы в наше время! Очиститься он хочет, вы слышали?! Да кто он такой, чтобы высказывать здесь своё мнение?!

— Тише, джентльмены, тише! — поднял руки сэр Стивен. — Просто наш юный друг ещё плохо знает жизнь, но со временем этот недостаток исправится... Давайте дослушаем его преосвященство: он расскажет, зачем сэр Роберт Дадли был представлен королеве. Пожалуйста, ваше преосвященство, продолжайте.

— Мы остановились на том, что верхушка реформаторского лагеря разгромлена, — сказал епископ Эдмунд. — Но пламя не погасло, господа, оно тлеет под углями. В любую минуту огонь может вырваться наружу, — и в Англии есть кому его раздуть.

— Вы намекаете на людей, сочувствующих принцессе Елизавете? — спросил молодой джентльмен.

— Не будет упоминать всуе имя её высочества, сестры нашей королевы, — строго заметил епископ. — Я хотел сказать, что некоторые авантюристы связывают свои преступные надежды именно с Елизаветой. Ни для кого не секрет, что её высочество категорически отказалась принять веру апостолической церкви. Исходя из этого, упорные нераскаявшиеся еретики считают принцессу Елизавету своим знаменем и пытаются даже — упаси нас Боже! — возвести её на трон. Впрочем, вам всё это известно и без меня, джентльмены. Прошу прощения за длинное вступление и перехожу к сути дела. Роберт Дадли принадлежит к семейству ярых протестантов, а заговор отца и брата сэра Роберта, которые хотели сделать королевой такую же, как они, фанатичную протестантку Джейн Грей вместо нашей благочестивой, преданной католичеству Марии, — создал этому семейству ореол мучеников за протестантскую веру. Нет никаких сомнений, что Роберт Дадли будет встречен протестантами как герой, и весьма вероятно, что они попытаются использовать его для осуществления своих замыслов. Так вот, мы с сэром Стивеном решили, что не будем препятствовать в этом, — напротив, мы создадим все возможности, чтобы Роберт Дадли стал необходим заговорщикам. Заняв определенное положение при дворе королевы Марии, он сможет одновременно бывать и при дворе принцессы Елизаветы, — таким образом, готовящие государственный переворот негодяи просто-таки обязаны будут связаться с ним. Но Роберт Дадли находится под покровительством и опекой нашего уважаемого сэра Стивена, — значит, все секреты Дадли будут известны сэру Стивену, и заговор будет своевременно раскрыт.

— Замечательный план! Превосходный план! Да что там, превосходный, — гениальный! Ура епископу Эдмунду и сэру Стивену! Трижды ура! — зашумели в комнате.

— Благодарю вас, джентльмены, — склонил голову сэр Стивен. — Мне хотелось бы добавить ещё кое-что к рассказу его преосвященства. Помимо политических мотивов, в приближении Роберта Дадли ко двору королевы Марии есть и мотивы личностного характера. Её величество немолода и одинока, ей не хватает друга, у неё часто бывают приступы уныния и меланхолии; юный сэр Роберт сможет развлечь королеву, — нет ничего предосудительного, если она немного развеет свою печаль в общении с ним. Доброе расположение духа и здоровье королевы для нас превыше всего.