Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

— Корма, которыми кормят коровок, да, па? — хихикая, спросила девушка.

— Верно, малыш, которыми кормят в том числе и коровок. Которые дают молоко. Из которого делают масло, сыр и другие продукты. А самых вредных, провинившихся, старых и перекормленных кормами коровок пускают на мясо, колбасы и копчёности.

— Тогда я кормов не хочу!

— А придётся... Ладно, барышня, если проявите сговорчивость и покладистость, угостим вас горячими обедами.

— Хватило бы и одного, па. Даже половинки.

— Нет уж, дружище, только оптом! Написано же для особо одарённых — обеды.

— Может, тогда ты тоже...

— Может, тогда я тоже съем один. И Павел Иванович. И Серёжа, — он выразительно взглянул на Богачёва, — порций пять, да, братан?

— За ваши бабки — хоть десяток!

— Добро! За язык тебя никто не тянул... Но остальные обеды, все, сколько их присутствует в аборигенской кухне, — для тебя, малыш. Как раз, вон, и официант бежит!

По крутой лестнице, прыгая через две ступеньки, нёсся вихрастый белобрысый пацанёнок лет восьми, в одних только холщовых шортиках.

— Здрассьте, дяханы! — 'церемонно' поздоровался он, громко шмыгнув носом. — Сидайте к столу, щас мамка... Ух, ты! — он увидел грозный 'Смит&Вессон' на поясе у Богачёва. — Дядь, дай позырить! Ну дай, чё ты?! Не заберу!

Гости расхохотались так, что в глубине двора загоготали гуси и зашёлся лаем волкодав.

— Ну, если не заберёшь, тогда, ладно, дам позырить, — Серёга поднял пацанёнка на руки. — Обзовись, шкет!

— Чё сказал? — непонимающе уставился тот на Серёгу и оглушительно втянул в себя соплю.

— Звать тебя как, спрашиваю.

— А-а! Серёга я.

— Странно, я тоже, — Богачёв опустил тёзку и солидно пожал его ладошку. Потом извлёк патроны из барабана и протянул ему по-прежнему грозный, но совершенно теперь безопасный револьвер. — На, позырь!

Тот напрочь позабыл, зачем примчался.

— Ух, ты! Тяжёленький! Сюда целиться надо, да?

— Целиться нужно в цель... Слышь, бойскаут, что ты там про мамку базланил?

— А нажимать сюда, да?.. Чё? А-а, щас мамка придёт, вы покудова за стол сидайте. Пить, кушать будете? Или, може, с собой чё купите?

— Може, и купим чё, — передразнил его гетман. — А кушать точно будем, тут — к гадалке не ходи. Шоколадку хочешь?

— Чё?

— Шокола... А, ну да!

Будто забыл, что сам после Чумы впервые даже не попробовал, но вообще увидел шоколад только два месяца назад! А этот милый пасторальный хлопчик родился уже после мирового Катаклизма.

— Держи, Серёга, жуй!

— Это едят? — недоверчиво спросил тот, хрустя фольгой 50-граммового брикетика с неброской надписью 'Оборонпродкомплект' и ополовиненной красной звездой.

— Упаковка — на любителя, а то, что внутри, ещё как едят!

Он разорвал обёртку и протянул мальчишке шоколад.

— М-м, вкусно!

— Не могу не согласиться... Слышь, Серый, с мамкой понятно, а папка у тебя есть?

— А то! И батяня есть, и дядька, и дедушка... Во-о-он они идут!

По лестнице-трапу неторопливо, солидно, с видимым чувством собственного достоинства, но в то же время и опасливо спускались хозяева. Впереди выступал крепкий, рослый мужик лет пятидесяти пяти, с узловатыми руками трудяги-стахановца. Как понял гетман, это и был дедушка. Да не просто дедушка. Патриарх! Всё в нём выглядело мощным, надёжным, искони правильным — густые курчавые волосы, обсыпанные сединой, будто пеплом от потерь, тревог, забот и тяжкого труда, мясистый нос, квадратный подбородок, резкие глубокие морщины, пристальный, чуть тревожный взгляд, даже вытертые временем армейские брюки-галифе, что называется, времён очаковских и покоренья Крыма, и абсолютно чистая рубаха с рукавами до локтей, из-под которых вырисовывались перекрученные канаты мышц. Гетман подумал, что такой и в рабство не пойдёт, и у себя не заведёт подобного анахронизма. За его спиной плечо в плечо следовали двое крепких молодцов со столь же неинтеллигентными крюками рук и простецкими физиономиями. Оба были почти фотографически похожи на родителя, однако выглядели как-то легковесно, без изюминки, словно копии полотна великого мастера, выполненные старательным, но бесталанным художником. Примерно так — как недоносок — смотрелся некогда Джордж Буш-младший на фоне породистого отца.

Младший Серёжка сразу бросился к родным.

— Деда, батяня, что я попробовал! Только забыл, как называется... А пестик, знаете, у них какой?! Они — не эти... Може, казаки?

— Може, може... — неуверенно предположил 'деда' и прошептал. — Дай-то Бог!

Гетман услышал. Гетман в разведке не впервые. Гетман сделал выводы. Дедушка расположен к казакам. Дедушка — потенциальный союзник. Союзник — лучший источник информации. Союзник — не 'язык', ему не нужно забивать шомпол в колено и зажимать оттянутые гениталии в тиски. Союзник — лучший источник информации о недругах. 'Эти' же, если судить по интонации как внука, так и дедушки, расположением отнюдь не пользуются. А недруги союзника — автоматически и твои недруги. В данной конкретной ситуации 'этими' могут быть только шизы из Танаиса. Ну, может быть, не только, но — вероятнее всего. И, наконец, ещё одно: дедушка, судя по нательному кресту и восклицанию, верует в Бога — нашего Бога! — а это очень важно после всяких там... Разведка, слава Ему, начата успешно! А Начало, если кто не знает, много больше половины Целого. По той простой причине больше, что Середина и Конец к Началу прилагаются, наоборот же — никогда!

Пользуясь шахматной терминологией, ему не терпелось перейти из удачно складывающегося пока дебюта партии Александр Гетман — Михаил Ботвинник в миттельшпиль. Он пусть и коротко, но уважительно поклонился 'дедушке' и протянул раскрытую ладонь.

— Добрый день вам в хату!

— Дай-то Боже... И вам доброго дня, пришлецы! — тут он хитро прищурился. — Хотя, кажись, не пришлецы... Говорок-то у тя, служилый, нашенский!

— Гля на него! — воскликнул гетман по-ростовски. — Глазастый батя!

— Ушастый, — поправил тот, по-доброму усмехнувшись. — Чую, не за пивком ко мне...

— Не за пивком, это уж точно, — многозначительно кивнул гость и показал на девушку. — Ребёнок кушать захотел.

— Ну да, ну да, обеды у нас знатные! За такими и триста вёрст — не расстояние... Или больше? — пытливо посмотрел на гетмана хозяин.

— Да мы особо не считали. Какая разница, сколько на кардан мотать, когда по всей земле идёт слава о непревзойдённых горячих обедах у достойнейшего обитателя здешних мест, которого все зовут... зовут его...

— Хитёр, служилый!

— Тем и жив покудова.

— И слава Богу, живи ещё сто лет! Чувствую, сойдёмся... А зовут меня Вячеславом Иванычем, можно просто Славой. Рыбак я тутошний, Редькин по фамилии, можно сказать, потомственный, из бывших, рыбнадзорствовал здесь неподалеку, пока не случилась эта самая ху... ну, ты понял, да? А вот сыны мои родные, Станислав и Ростислав.

Гетман аж присел от крепких пожатий мозолистых рук молодцов.

— Очень приятно! А я — Александр Александрович Твердохлеб, можно просто Саня. Гетман я тамошний, — неопределенно махнул рукой на север. — Потомственный служилый казак, а гетман — из новых.

— Ну да, ну да. Казаки, значить, всё же... И ладушки! А чё 'гетман'? Вы хохлацкие?

— Нет, Слав Иваныч, природные великороссы большей частью, с Равы-реки, сбродные все. Я, например, ростовский...

— А то какой ещё, хрен ошибешься!

— Вот-вот... Алёна, дочь моя приёмная, с далёких северов, архангелогородская. Сергей, близкий друг и помощник, — из Тирасполя родом, приднестровец, тоже природный русак. Павел — из... из...

Гетман замялся. Он не имел понятия, откуда родом Никоненко. А должен был бы знать! 'Полковник наш рождён был хватом — слуга царю, отец солдатам'... На подмогу ему, покрасневшему от приступа стыда, подоспела Алёнка.

— Из Хабаровска, па.

И гетман покраснел намного гуще. В этот раз — от ревности.

— Хабаровский, с Дальнего Востока. Чума всех объединила, вот и казакуем понемногу.

— Не было счастья, так несчастье пособило... Эх, горе-то, горе! — простонал хозяин. — Да что же мы стоим-то?! — он сторожко огляделся. — Здесь рассиживаться не будем, а то ещё... мало ли чё. Проходьте на подворье, арбуза взрежем, самовар поставим, там и поснедаем, и побалакаем. За жисть...

Начал 'дедушка' за упокой, а заканчивал, явственно скрипнув зубами. Явно не всё благополучно в этом Датском королевстве! Прикалываются, мол, здешние 'эллины', да, Петро Степаныч? Шизики? Не знаю! Ох, не знаю... Ладно, поглядим, послушаем! 'Славяне' на Осколе тоже, вон, прикалывались, пока не показалось им, что мнимых торгашей всего лишь трое... Недаром говорят — чем ближе узнаёшь людей, тем больше нравятся собаки!

И был день тринадцатый. И собрал Дьявол в кучу Жадность, Чванство, Нетерпимость, Злобу, и приправил Коварством, и добавил Сребролюбия, и перемешал с Надменностью, и нашпиговал Похотью, и присыпал Ленью, и окропил Ложью, и смазал Жлобством раскалённый противень. Запёк в Бездушии. И получился у Него... Кто получился, тот и получился. Насмотрелись! В зеркале...

— Эх, жизнь! — вздохнул гетман. — Спасибо, Иваныч, не откажемся и поснедать, и, уж тем более, побалакать. За тем, собственно, и приехали... Паша, — обернулся к Никоненко, — посиди в лодке, как говорится, на всякий пожарный случай.

— Да, случаи тут случаются, — покачал головой Редькин-старший. — Вы подымайтесь все, так оно лучше будет, а судно Ростик мой постерегёт, — он повелительным взглядом отдал распоряжение младшему сыну. — Мы его покудова под настил заховаем. На всякий пожарный...

Хозяйство гетману понравилось: просторный двор за высоким, метра в два, как оказалось при ближайшем рассмотрении, забором, конюшня, псарня, коровник, птичник, коптильня, банька. На веревках сушилось чистое добротное белье, грибы, травы, тарань, вялились килограммовые лещи. Чистый прибрежный хуторок, казалось, насквозь пропитался рыбным духом. И чем-то ещё. Изначальным. Давним. Тёплым. Привычным. Родным. Безвозвратно утраченным. Из позапрошлой детской жизни. Примерно так пахло у бабушки, в маленьком домике недалеко от Дона, куда столь же маленький мальчик Сашок убегал вместо школьных занятий, сказавшись мамане смертельно больным...

Боже, как давно это было!

Помнит только мутной реки вода...

Время, когда радость меня любила,

Больше не придет ни за что, никогда...

Стол для гостей в увитой виноградом и плющом беседке накрывала женщина в годах, а две молодухи — в сравнении, конечно, с гетманом, — озорно поглядывая на приезжих, шептались о чём-то на веранде одной из хат.

— Вот так сидишь целыми днями в девках... — подмигнул обеим Богачёв.

Пока гости осматривали хутор, пожилая матрона обнесла всех блюдом с налитыми, без единой червоточинки, бардовыми джонатанами. Гетман, сколь ни морщил лоб, так и не смог припомнить на патриархальном Дону подобной традиции — начинать застолье с яблок. Может, конечно, у потомственных сотрудников рыбоохраны так и было принято, кто их поймёт, служилых в чёрных кожаных тужурках?

Сметливый хозяин, чуть заметно усмехнувшись, тут же пояснил:

— Разговеться треба, братие. Чай, Преображенский праздник сегодня, яблочный Спас. Откушайте, гости дорогие, яблочков, бабка за десять верст в церкву святить носила.

Лицо Алёнушки тут же покрылось сочной и насыщенной, как яблочки, пунцовой краской... Ну да, конечно. Стыдно, девушка! Уж будь добра исполнять обязанности походного служителя культа как должно и не ворон считать на небе, а дни престольных праздников в календаре...

— Ох, да, точно, 19-е ведь сегодня! А мы в пути совсем со счёту сбились, — покачал головой гетман, помял пальцами крепкое яблоко, с видимым удовольствием понюхал и хрустко надкусил. Пусть даже, честно говоря, не очень-то их жаловал. — На второй Спас и нищий яблочко съест... Ах, какой вкус! Спасибо, Господи, за милость твою бесконечную! Да пребудет над тобой, добрый хозяин, вечно рука Заступника и Спаса нашего Иисуса Христа, да восполнится и восславится род твой с каждым новым годом, да будет земля твоя щедра и обильны дары её, да восстановятся на ней мир и покой!

— Это уж точно, — вздохнул рыбнадзор. — Спасибо тебе, земляк, на добром слове. И вам всяческих благ. Слава Иисусу Христу!

— Во веки веков!

Гетман, как уже говорилось ранее, не отличался истовой приверженностью религиозным традициям, большинства обрядов вообще не знал, но именно этот великий двунадесятый праздник, день Преображения Господня, с прошлого лета помнил хорошо. И вовсе не потому, что прочувствовал себя в одном ряду с апостолами Петром, Иоанном и Иаковом, когда Иисус, открыв ученикам тайну, что ему надлежит пострадать, убиту быть и третьего дня воскреснуть, в доказательство возвёл означенную троицу на гору Фавор и предстал им преображённым — лицо его просияло, как Солнце, одежды сделались белее снега. Свидетельство за Учителя принесли ветхозаветные пророки Моисей и Илия, но самым весомым стало сошествие сверкающего облака, откуда послышался глас Божий: 'Се есть Сын Мой возлюбленный, в котором моё благоволение. Его слушайте!'...

Всё это гетман, человек культурный и достаточно образованный, конечно, знал, но близко к сердцу никогда не принимал. А принял лишь в прошлом году, когда в станице впервые за одиннадцать лет чуть не случились массовые беспорядки. Новоросский служитель культа, забулдыга Никодим, ко второму дню Преображения разговелся тогда не традиционными яблоками, а кальвадосом, полученным в подарок от сектантской общины Свидетелей Страшного Суда. И всё бы ладно, притупись у него, как у настоящего алкоголика, рвотный рефлекс. Ан нет же!.. Короче говоря, вид оскверненной паперти вызвал праведный гнев прихожан, и если дедушки просто сказали батюшке, куда ему идти, причём без всякой опохмелки, то бабушки, ослеплённые религиозным фанатизмом, тут же выбрали синедрион и вынесли вердикт — бичевать и на крест его! Благо, гетман не потянул на Понтия Пилата, приговор не утвердил, с час уговаривал казачек разойтись, даже ругался матом, а склочницу и заводилу бабку Глашу пообещал засадить на гауптвахту и самолично выпороть. Так что праздник в прошлом году удался! А в этом...

А в этом — день в день! — как двадцать веков назад, перед ничтожным сыном человеческим открылся... Бог же мой, голова кругом идёт! И кушать хочется...

Обедать сели вшестером — гости да хозяин со старшим сыном. Двое пацанят-близнецов лет пяти с перемазанными шоколадом мордахами пристроились на коленях у Алёнки. Тем временем тёзка приволок Богачёву, пряча за спиной от дедушки, громадного леща и снова выпросил поиграть 'пестик'. Патриарх покачал головой, явно не одобряя баловства с оружием, — ну да, он же всю жизнь, что называется, при исполнении! — но возражать не стал.

— Вы с дороги борщей наших донских трошки похлебайте, а там и по первой за здоровьишко пропустим, — кивнул на штоф в углу стола.

— Так и сделаем, — улыбнулся гетман. — Только давайте сперва попробуем нашей, чтоб, значит, и мы — не с пустыми руками.

— Ух, ты! — хозяин повертел в руках одну из четырёх подарочных бутылок 'Новоросской'. — Никак из тех ещё, из бывших?!