Новатерра. Часть 2. Гетман

— С чем прикажете? — ехидно улыбнулась Хуторская.

— Нечто Свыше указывает мне на колбасу.

— Имеется в виду..?

— Имеется в виду колбаса! — раздраженно отрезал он. — Просто колбаса. Тупо вареная колбаса! С вкраплениями сала. Шмат толщиной в палец генерального дозорного. Разместить его следует поверх аналогичного куска ржаного хлеба. Не возбраняется присовокупить ломтик помидора и пару веточек кинзы. И сыр, наверное, не помешал бы... Солонку, кетчуп в розетке, майонез на хлеб — всенепременно. Выполнять! Ишь, дворня распустилась...

Натянув на лицо маску униженного Наполеона времён второго отречения, он прошёлся вдоль и поперек просторного апартамента. Задержался перед напольным глобусом в добрых две трети своего роста, Бог весть кем, когда и где раздобытым. Пальцами измерил расстояние от Аяччо на Корсике до острова Святой Елены в южной части Атлантического океана, присвистнул, сокрушённо вздохнул, от души сочувствуя незавидному финалу своего 'предтечи' Бонапарта. После — раз уж всё равно присел — отыскал Австралию. Судьба Австралии в целом и каждого австралийца в отдельности волновала его всегда. Особенно судьбинушка кенгуру, динго, утконосов и австралопитеков. Это никакая не шутка. Это очень важно! Потому что... Да просто потому, что нервы с годами всё чаще шалят!!!

Гетману Александру Твердохлебу было сорок два года. Без малого. В сумме. Тридцать из общего их числа пришлись на долю прошлой жизни: безоблачного детства в славном городе Ростове-на-Дону и в окрестностях Тбилиси, где он некоторое время проживал с отцом, в то время старшим офицером, прикомандированным к аппарату военного атташе посольства российской Федерации в Грузии, курсантской юности в Рязани, офицерской молодости, бросавшей его по всем тогдашним фронтам, от Македонии до Таджикистана... Потом вспыхнула Бледная Чума. И началась новая жизнь. И продолжается она уже двенадцать лет. Дюжину лет эпохи Новатерры!

Первая четверть её — жалкое, голодное, полудикарское существование, борьба за место под солнцем и близ очага, болезни, раны, яростные схватки с такими же оборванцами, постижение основ выживания в изменившемся мире, горчайший опыт множества ошибок и просчётов, каждодневные потери...

Вторая — труд. Труд тяжкий, непосильный, на надрыве, за пределами человеческих возможностей. Именно тогда, с третьего по шестой год эпохи Новатерры, убогая станица разрослась в симпатичный городок на берегу вальяжной речки Равы, была расчищена округа под пастбища, сады, поля и огороды, очерчены на местности границы крохотного государства. Именно тогда был разработан стратегический план возрождения информационно-технологической цивилизации в рамках отдельно взятой казачьей общины. Первый в нём пункт: любой ценой, без оглядки на прежний Закон и вековечную Мораль, раздобыть большегрузный автотранспорт, горючее и ценности для меновой торговли. Второй: снарядить мобильные поисково-боевые команды и провести серию широкоохватных рейдов по выжженным просторам былой Руси, собирая всё, от буровых установок до гвоздей, от компьютеров и телефонии до масляной краски, а главное — перекупать, заманивать, тащить и не пущать выживших специалистов. Третий: тушёнки, обещаний лучшей жизни, денег и патронов не жалеть!.. Именно тогда из законсервированной при социализме скважины забила первая нефть, от верхнего горизонта залежи пошёл сопуствующий газ, загудел комплексный химкомбинат, заработали цеха и артели, стали более или менее понятны азы политики и экономики, было раздобыто первое тяжёлое вооружение, иррегулярное казачье войско обрело опыт и реальную силу. Войско! В две с небольшим жалких сотни бойцов...

Третья четверть эпохи Новатерры — период становления. Разрозненные отрасли хозяйства превратились в крепкую, вполне самодостаточную экономику, накоплены резервы, выкристаллизовалась государственность, урегулированы отношения с соседями, налажена социальная сфера, оборона достигла уровня необходимой достаточности. Новороссия твёрдо встала на ноги.

И, наконец, четвертая — собственно жизнь. Обычная жизнь. Отлаженная жизнь. Жизнь, быстро ставшая привычной. И очень, кстати, неплохая жизнь! Со своими, конечно, проблемами. А кому легко?!..

Легко ли жилось гетману Александру Твердохлебу? Трудно сказать. Обычному комбату в прошлой жизни, зауряд-майору, каких в базарный день дают по связке за полтину, да ещё соглашаются на скидку с учётом амортизации, в дурном сне бы не привиделась должность правителя пусть микроскопического, но всё-таки государства. Он стал лидером общины в тяжелейших постчумных условиях, когда от такового требовались строго определённые качества: непоколебимая решимость, сила, умение выживать, опыт жёсткого командования, твердость характера, отвага, оперативно-боевые навыки, здоровый цинизм. Молодой офицер, строго говоря, оказался в нужное время в нужном месте. А потом, лет через десять, когда героика будней сменилась плановым, размеренным трудом, когда появилась возможность присесть, оглянуться назад и оценить свершения, гетман понял, что привык к 'этому делу' сам, привыкли и к нему. Что называется, втянулся по уши. Научился уже не столько командовать, сколько руководить, управлять, а в последние годы — направлять и властвовать. По мере того, как жизнедеятельность многопланового хозяйства общины входила в накатанную колею, от него всё меньше и меньше требовалось личного участия в экономическом процессе. Ну не дело всевластного гетмана решать, какой из автобусов завтра пойдёт в Нижнереченск, а какой повезёт вахту на химкомбинат! На то есть старшина транспортного хозяйства Андреец со штатом ответственных лиц... Гетман же осуществлял общий надзор, утверждал управленческие решения новоросских старшин, выступал как арбитр, занимался вопросами внешней политики и военной стратегией, что, как оказалось, более всего соответствовало качествам его натуры. Натуры странной, в которой органично сочетались неторопливая основательность, даже неразворотливость, и откровенная, выражаясь языком дипломатического протокола, лень оторвать задницу от кресла — с бесшабашностью отчаянного авантюриста и внезапными порывами служебной активности, чрезмерной даже для законченного трудоголика. А опыт — дело наживное!

Достойно было удивления, что к сорока двум годам гетман не нажил ни геморроя, ни кариеса, ни язвы, ни одышки, ни даже лишних седин. Кто знает, почему так получилось?! Может, сыграло свою роль то обстоятельство, что он был абсолютно счастлив в личной — и семейной! — жизни, дома отдыхал от служебно-боевых проблем душой и телом, эффективно релаксировал. Может, такова порода. Может, Бог имел на него Свои виды. Может... Ну, короче говоря, что есть, то есть! Вот и сейчас, разглядывая себя в зеркале, скрытом от посторонних в гардеробе за раздвижной стеновой перегородкой, он обнаружил в пышной каштановой шевелюре всего несколько малозаметных нитей серебра. Явно заплутавших, сбившихся с маршрута! Он, казалось, вообще не изменился за двенадцать лет — тот же по всем статьям средний мужчина. Таким удобно заполнять анкеты — всё у них стандартно: 42/180/80/42, не был, не состоял, не принимал, не привлекался, не участвовал и даже не сочувствовал... Хотя, если быть честным перед самим собой, поучаствовать пришлось во всяком, и потому несколько изменилось лицо. Довольно привлекательный анфас — в котором на удивление органично сочетались природная мягкость интеллигента, благородство потомственного дворянина, ироничный нрав лукавца, самодовольство позёра — сделался со временем резче очерченным, чуть грубоватым, истинно по-мужски жёстким. Но, скажите, разве это повод горевать?!

Зато вот что у гетмана менялось чуть ли не день ото дня, было чертовски неустойчивым и Бог весть почему таким лабильным, это цвет глаз. Обычно они выглядели карими, в радости и объятиях умиротворения становились по-кошачьи зелёными, перед лицом угрозы блестели холодной серостью легированной стали, в минуты гнева наливались ледяным ультрамарином, а тяжёлые заботы и раздумья чернили их погуще, чем Малевич — свой '... квадрат'. Сейчас глаза были серо-стальными, и гетман понял — пора переодеваться!

Зачем, спросите, переодеваться? Тому есть простое объяснение. Казачье войско Новороссии по принципу своего комплектования было иррегулярным — пахари становились воинами только по субботам, когда с ними проводились занятия, на общих сборах, в наряде и по боевой тревоге. Лишь несколько человек считались кадровыми офицерами. К ним относились те, чья профессиональная деятельность целиком и полностью была связана с военной службой. Например, генеральный дозорный Костя Елизаров, отвечавший за спецоперации, войсковую разведку и охрану границы. А также гетман Александр Твердохлеб — в ипостаси верховного главнокомандующего. И ему, и другу Костику, согласно утвержденному самими же порядку, предписывалось в служебное время носить воинское обмундирование (по-казачьи 'справу'), иметь при себе оружие и средства экстренной связи. Но гетман был 'верховным', оттого позволял себе порой расслабиться. Как, например, сегодня, когда, отягощенный завтраком, он приоделся в лёгкие темно-серые брюки, голубую рубашку с коротким рукавом, и, дабы не выглядеть 'белым воротничком', эдаким менеджером среднего звена, дополнил наряд легкомысленным галстуком, по жёлто-салатовому полю которого разбегались забавные маленькие кенгуру. Впрочем, о каком легкомыслии речь?! Гетман, если помните, к австралийской фауне относился очень серьёзно, даже трепетно...

Увы, обстановка не располагала к думам о животном мире — наоборот, располагала к думам о войне, — и он споро переоблачился в куда более привычный камуфляж. Ввалившегося в кабинет войскового атамана Ходжаева — кстати, ещё одного кадрового офицера, — тощего, жилистого, длинного, как колодезный журавль, чернявого молодца, природного узбека, уроженца Харькова, в прошлой жизни капитана славной российской пехоты, буркнувшего на пороге 'разрешите?', гетман встречал уже при полном параде.

— Заходи-заходи, вестник беды! — пригласил он министра станичной обороны, не отрываясь от увлекательного процесса чистки и перезарядки чешского короткоствольного револьвера класса 'бульдог'.

— Э! — визитёр запнулся о порог. — Откуда знаешь про беду?!

— Наталья! — крикнул гетман в приотворенную дверь. — Где наш жиденький чай и мой пафосный бутерброд?!.. Присаживайся, Алишер Садыкович, я, так и быть, открою тебе тайну собственной осведомленности.

Атаман еле сдерживался, но для победы в очередной войне пауза в несколько минут не имела решающего значения, потому что — гетман знал по опыту — он уже отдал все необходимые распоряжения. Пусть теперь просто посидит, немного успокоится, расслабится, попьёт чайку. Чай для узбека — всё равно что первоисточники марксизма-ленинизма для Геннадия Зюганова...

— Саня... — не унимался гость.

— Сядь! — резко бросил гетман, улыбнулся и добавил много более спокойным голосом. — Посиди и послушай. Тайна в том, что у вашего царя-батюшки, то бишь у меня, превосходный слух и достаточно высокий коэффициент интеллекта. Во всяком случае, так утверждает генеральный врач.

— Грубая лесть! — отмахнулся атаман, и впрямь чуть поумеривший пыл.

— Твоя правда, дружище Алик, уж таков удел всех великих государей — им никогда не узнать правды о самих себе. Подданные трусливо льстят, союзники заискивают ради собственной выгоды, враги бесстыдно клевещут.

— Ну, ты велик, тебе виднее...

— А то нет! — напыжился гетман. — У тебя коэффициент интеллекта, конечно, пониже моего, как и предусмотрено Уставами для занимаемой тобою незначительной должности рядового министра обороны, поэтому, так и быть, объясню, при чём тут слух и этот самый IQ...

— Это у государя от жары, — шепнула атаману Хуторская, как раз доставившая чай. — Сезонное обострение.

Гетман, конечно, не услышал. Как бы. И совсем уж было не собрался поставить секретаря на место как за гнусные инсинуации, так и за отсутствовавший бутерброд. Типа... Но следовало перво-наперво вразумить 'неразумного' гостя.

— ...Так вот, о слухе. Непревзойденный слух позволил мне известный промежуток времени тому назад чётко расслышать звук длинной пулемётной очереди.

— А если от известного промежутка отнять ещё четверть часа, — перебил Ходжаев, — то не слышал ли великий государь в это время ещё и автоматной перестрелки?

Значит, не слуховая галлюцинация! А жаль...

Гетман поморщился.

Теперь сомнений никаких — война!

— Да, прошёл и такой слух, — признался он. — Я не стал озвучивать этот малозначительный факт, хотел лишний раз тебя проверить. Генерал-фельдмаршалы при великих государях, знаешь ли, обычно начинают с утаивания информации об обстановке на фронтах, а заканчивают военными переворотами. С вами ухо надо держать востро! А также иметь незатуманенную голову. И таковая в наличии, о чём зримо свидетельствует высочайший коэффициент интеллекта вашего любимого государя-императора!

— Саня, может, хватит уже пиз..? — в свою очередь поморщился Ходжаев.

— Уже заканчиваю, — гетман и впрямь, по своему болтливому обыкновению, увлёкся. — Так вот, бесконечно высокий IQ, помноженный на тысячелетний боевой опыт, позволил вашему главковерху сделать обоснованный вывод: что-то, блин, неладно вокруг нашего Датского королевства! Если, конечно, всё это не внутренний конфликт. А если оно так, что ж, я не возражаю, режьте друг дружку на здоровье, только, чур, без свержения с престола моего царского величества! — гетман лучезарно улыбнулся. — Вот теперь всё, спасибо за внимание!

— Слава Богу, облегчился! — выдохнул атаман. — Теперь слушай меня...

И стало так.

'Государь' напряженно выслушал доклад.

И, будучи счастливым обладателем запредельного коэффициента интеллекта, понял, что против них и впрямь развязана война, причём в самом паскудном своём варианте, — тайная, с неизвестным противником, использующим тактику специальных операций. Пару, кажется, веков назад один неглупый прусский милитарист резонно заметил: 'Господь Бог всегда на стороне больших батальонов'. Но это — там, на поле брани, где всё просто и ясно, враг перед тобой! Здесь же, когда супостат невидим и незнаем, подразделения Новоросского казачьего войска, как бы ни были слажены в единый боевой механизм, хорошо вооружены, прекрасно обучены и относительно многочисленны по нынешним временам, — бессильны, словно группа гимназистов на экскурсии в парке культуры имени отдыха, где средней степени нахальства хулиган запросто выгребет у них всю мелочь из карманов, а прекраснодушную учительницу (в лице, вон, атамана!) изнасилует в извращённой форме.

— Вот оно, значит, как, да? — сквозь зубы процедил 'верховный', когда Ходжаев завершил доклад об обстановке. — Наши меры противодействия?

Меры уже были приняты. Атаман, что называется, держал руку на пульсе событий. Когда обстановка только-только прояснилась, он немедленно распорядился:

1. Усилить охрану всего периметра границы, активировать управляемые минно-взрывные заграждения, резервные системы звуковой сигнализации и видеоконтроля.

2. Тщательно осмотреть места боестолкновений с привлечением полицейских экспертов, специалистов-химиков и медицинского персонала.