Не школьные сочинения

Продолжать праздник на этот раз мы пошли не в старый парк, а к Андрею домой. Его предки укатили куда-то на праздники, и он свободно мог пользоваться квартирой в личных целях.

Весело было всем, кроме меня. Поглядывающая время от времени на меня Юлька похоже приняла это на свой счет. Пришлось долго убеждать ее, что я только рад за нее. Потом подошел Андрей, и мне пришлось повторить практически все то же самого сначала. Эти разговоры окончательно испортили мне настроение. Я вдруг почувствовал насколько в комнате душно, шумно и накурено. Безумно захотелось уйти или хотя бы просто выйти на свежий воздух.

Я выбрал второе, не решаясь уйти без Пашки. Вдруг он опять на меня обидится. Дверь на балкон из комнаты почему-то не открывалась. Я пошел на кухню, надеясь, оттуда попасть в единственное место, где можно сделать глоток свежего воздуха. Но на кухне был Пашка. И не один.

Он стоял спиной к входу, поэтому далеко не сразу заметил меня. К тому же он был слишком занят поцелуем, а заодно и облапыванием сидящей на столе Дашки. Первой меня заметила она.

— О, у нас гости, — пьяное хихиканье неприятно резануло слух, — Нравится подсматривать, Кирюша?

Пашка резко обернулся и, покачнувшись, ухватился за Дашку, чтобы не упасть. Минуту он буравил меня тяжелым взглядом, а потом спокойным и, кажется, совершенно трезвым голосом произнес:

— Дверь с той стороны закрой.

И я послушался. Аккуратно закрыл дверь, а хотелось хлопнуть так, чтобы стекла вылетели. Мне даже хватило выдержки вернуться в комнату и попрощаться со всеми, прежде чем уйти.

Свежий воздух слегка прочистил мозги, и я благоразумно пошел домой, вместо того, чтобы побродить по городу, как изначально собирался. Руководствуясь тем же благоразумием, я запретил себе думать о Пашке. Как ни странно подействовало.

Придя домой, я сразу лег спать. Даже заснул почти сразу. Снился мне Пашка. На той самой кухне. Только на столе сидел я и был совершенно голым. И это меня он целовал. И касался в самых интимных местах. Мне было так хорошо, что я выгибался, стонал, всхлипывал и просил его о чем-то.

Проснувшись, я долго таращился в потолок, обещая себе, что еще минута, и я встану, сниму влажные плавки, приму душ и засяду за историю искусств, которая у меня первым экзаменом. Минуты проходили одна за другой, а я так и не смог заставить себя встать, утопая в отвращении к самому себе. Так и заснул. Только больше мне ничего не снилось.

Разбудил меня звонок в дверь. Я даже из-за закрытой двери слышал, как мама объясняла кому-то, что я еще сплю. Неужели Пашка приходил? На этот раз я заставил себя подняться, принять душ и поесть. Вернее, поесть меня заставила мама. Она же сказала, что приходил Пашка, принес забытый мной шарф и просил позвонить, когда проснусь. Раньше у нее голос не был таким напряженным, когда она говорила о нем.

Звонить Пашке я не собирался. Пусть это выглядит как ребячество, как детская обида, но в этот раз я не собирался делать первый шаг. Путь встречается, с кем хочет, я ему мешать или читать нотации не собираюсь.

На учебники даже смотреть не хотелось. Я оправдал себя тем, что в праздники нормальные люди не учатся, и сбежал гулять, клятвенно заверив родителей, что завтра же возьмусь за подготовку к экзаменам.

Ноги сами понесли меня в старый парк. И почему-то к нашему с Пашкой любимому месту. Конечно же, он уже был там. Сидел на бревне, даже не потрудившись стряхнуть снег. Я брел, глядя себе под ноги, поэтому не сразу его заметил. Секунду я раздумывал, что здесь делаю. Ведь не собирался сюда идти. Потом развернулся и пошел назад.

— Кир, — я обернулся скорее по инерции. Он даже не пошевелился, так и сидел, сунув руки в карманы, — останься. Нам нужно поговорить.

Я выжал улыбку.

— Обещаю, что больше не буду подглядывать за тобой в интимные моменты. Только и ты, будь добр, не забывай закрывать двери. А то ведь не первый раз неудобно получается.

Ну и что, что это удар ниже пояса? Мелкая детская мстишка. По-другому у меня уже просто не получалось. Если я перестану на него злиться, мне будет очень больно. И тогда опять начнутся истерики и уговоры. Не хочу.

— Донесли уже, — зло обронил Пашка, — то-то на меня твоя матушка так косилась.

— Она ничего против тебя не имеет, — насупился я, — просто беспокоилась, что я тоже гей. Но я ей объяснил, что я норм... натурал.

— Ты натурал?! — его смех был неестественным, — да тебя хоть одна девчонка, хоть раз по-настоящему заинтересовала?

— Просто не нашел еще ту, которая действительно понравилась бы, — нашел я себе оправдание, чтобы не признавать в его словах истину.

— Я же не о любви говорю, Кир, — хмыкнул он, — а о желании, о влечении. В нашем возрасте это естественно. А тебя возбуждала Юлька? Нет. Может, звезда какая-нибудь? Ну, хоть порноактриса? Да, никогда!

— А если я не хочу как ты — со всеми без разбора, — продолжал огрызаться я, но как-то неправильно — спокойно. Мы вообще сегодня нетипично ссорились. Обычно рассудительный и спокойный Пашка едва не срывался на крик. А я не закатывал истерик, — может, я хочу все сразу. Любви хочу. Тогда и желание будет. Хочу романтичный первый раз с любимым человеком, а не банальный трах с первым встречным.

— Мальчик-колокольчик, — усмехнулся Пашка, — весь такой невинный и правильный.

— Какой есть, — буркнул я, — не нравится — я не держу.

— Да в том то и дело, что держишь, — он даже вскочил, — ходишь с таким лицом, будто вот-вот на шею мне кинешься. Обнимать себя позволяешь, даже сам прижимаешься. А потом, вдруг, морду кирпичом делаешь и рассказываешь о художке своей, об этом твоем Женечке. А я молча терпеть все это должен?! Я, по-твоему, железный?!

Я опешил от таких заявлений. Просто не знал, как реагировать. Я никогда не задумывался о том, что он испытывает рядом со мной. Временами мне даже казалось, что все его неправильные чувства остались в том майском разговоре. И я для него, как и он для меня, только очень-очень близкий друг. Непростительно, неприлично близкий.

— Ты как собака на сене, Кирочка, — устало сказал он, подходя ко мне. Вся его злость разом испарилась, — и сам не берешь, и к другим меня не отпускаешь.

— Не называй меня девчоночьим именем, — огрызнулся я. А что еще сказать, если он во многом прав.

Пашка подошел ко мне, обнял одной рукой за талию, другую запустил под шарф, словно проверяя, на месте ли цепочка.

— Кирочка, — шепнул он мне на ухо, — ты самый чудесный, самый желанный для меня мальчик. Я люблю тебя, Кир. Солнце мое, я живу только надеждой на то, что ты будешь со мной, — я и не думал, что он так умеет говорить. Его шепот завораживал, руки на моем теле словно жгли огнем. А я не мог заставить себя, его оттолкнуть. — Но сейчас, Кирочка, ты так меня достал, что у тебя есть только два варианта. Первый: ты признаешься себе, да и мне заодно, что я для тебя больше, чем просто друг. Тогда, я обещаю тебе, что у меня никого кроме тебя не будет. И я сделаю для тебя, любимый, все, что захочешь. Ты даже ссориться со мной полюбишь, так тебе понравятся примирения. Или второй вариант: мы расстаемся насовсем. Другом я тебе не буду. Никаких совместных прогулок, посиделок или звонков. Ни-че-го.— Он резко отстранился, отпуская меня. Я едва не упал, по инерции потянувшись за ним. Наваждение растаяло. Сказка рассыпалась карточным домиком. — Надеюсь, недели тебе на раздумья хватит? Или можешь решить сейчас.

До меня с трудом доходил смысл сказанного им. Запиликал Пашкин телефон, выводя меня из ступора. Та самая мелодия. Он скинул звонок, даже не взглянув на экран.

— Я так понимаю, ты предпочитаешь обдумать мое предложение, — он спрятал телефон и вздохнул, — позвони мне, как надумаешь, Кирочка. Но если за неделю ты не решишь, я буду считать, что ты выбрал второй вариант.

Он развернулся и ушел, не оглядываясь. Так просто. Ушел и оставил меня решать вопрос, ответа на который у меня никогда не было, нет и, скорее всего, не будет.

Другой ракурс.

Бывает же так. Живешь спокойно. Ни чем особенно не заморачиваешься. Случайно миришься со старым врагом. Начинаешь встречаться с девушкой. Не то, чтобы влюбился и все серьезно. Скорее просто потому, что так принято. Иногда прогуливаешь школу и даже "хватаешь" двойки. Временами ссоришься с предками и лучшим, а по большому счету единственным другом. В общем, живешь жизнью обычного подростка. А потом, вдруг, все меняется.

Ты понимаешь это не сразу, постепенно замечая в себе изменения. И это хорошо. Если бы понимание свалилось как снег на голову, ты, наверное, не выдержал бы, а так...

Все начинается с понимания того, что тебе до неприличия хорошо в компании бывшего врага. Ты предпочитаешь его компанию любой другой, даже со своей девушкой видишься реже, чем с ним. Немного позже ты осознаешь, что больше не хочешь с ним ссориться, потому что с каждой ссорой растет страх того, что вы снова станете врагами. И ты даже набираешься смелости сказать ему об этом. Не о страхе — о ссорах. Просто ставишь его перед фактом, и он прерывает поток претензий.

Ты сбегаешь из дома, нарвавшись на крупные неприятности, ради того, чтобы на все лето остаться с ним. Две лагерные смены без его компании ты себе и представить не можешь. Такая зависимость пугает. Тем более он совершенно не понимает причины твоего поступка.

Дальше — хуже. Или наоборот, лучше. Зависит от того, с какой стороны на это посмотреть. Его прикосновения теперь вызывают дрожь и сладкую тяжесть внизу живота. И если прикосновение продлить до бесконечности, например, сесть рядом с ним на подоконник, то все тело наливается солнечным теплом и орет не хуже соседской кошки за окном. Сердце бьется вдвое чаще, чем обычно и говорить становится трудно.

Вечер, проведенный с ним вдвоем на подоконнике, становится твоей самой сладкой и нескромной тайной. Даже покруче, чем твой первый поцелуй с девушкой. Тебе безумно хочется рассказать ему об этом, но в последнюю секунду тебя что-то останавливает. После этого у тебя появляется привычка резко менять тему разговора.

Тебе уже шестнадцать и ты просто не можешь не понимать, насколько это не как у всех. Твой первый секс девушкой кажется тебе мелочью по сравнению со случайно подвернувшейся возможностью обнять его и ткнуться губами в макушку. Он не заметил или не придал значения, а ты не знаешь радоваться или огорчаться по этому поводу.

Дальше? Дальше ты делаешь глупость за глупостью, с каждым разом чувствуя, как увязаешь в этой неправильности все больше и больше. Но пока не осмеливаешься назвать это любовью.

Ты покупаешь ему цепочку, от которой он глаз не мог отвести в магазине, но не осмеливаешься отдать просто так. Знаешь, что он захочет вернуть тебе потраченные деньги, и переупрямить его будет невозможно. Но тебе так хочется, чтобы эта вещь стала для него не приятной безделушкой, а самой дорогой на свете. И еще больше хочется, чтобы она ассоциировалась только с тобой. Желание на столько сильное, что ты стоически выдерживаешь его нытье по поводу того, что цепочки уже не было в магазине, когда он собрал нужную сумму. При этом тебе так неприятно расстраивать его, что ты торжественно обещаешь себе подарить ее ему на новый год. Но не даришь.

К тому времени он бредит какой-то коллекционной компьютерной игрой, напрочь забыв о вожделенном украшении. Ты достаешь для него этот диск, и он буквально вешается тебе на шею. Тебе приятно. Даже слишком. Но все равно остается горьковатый осадок.

А новогодняя ночь становится ночью открытий. Ты замечешь его взгляд, обращенный на жмущуюся к тебе Дашку, и впервые задумываешься о том, может ли он испытывать к тебе чувства, хоть немного похожие на то, что ты чувствуешь к нему.

Той же ночью ты испытываешь первую в своей жизни жгучую ревность, настолько сильную, что ненавидишь, цепляющуюся за его руку одноклассницу. Ну и что, что скользко? Если бы не глупые условности, вы могли бы идти так вместе. Эта идея настолько тебя захватывает, что ты реализуешь ее при первой же возможности. Главная трудность — заставить собственный голос звучать непринужденно. Получается грубовато, но все лучше, чем голос, звенящий от счастья. Объясняйся с ним потом.

А ведь временами объясниться хочется, но ты слишком боишься его потерять. Особенно теперь, когда ты точно понимаешь, что влюбился по уши. И пусть говорят, что первая любовь редко бывает счастливой. Тебе плевать.

Ты быстро смиряешься с тем, что влюблен в парня. А к празднику Святого Валентина у тебя даже появляется план. Так непонравившаяся ему идея вашей "классной" играет тебе на руку. Облегчает задачу. Единственная трудность опустить в ящик две валентинки вместо одной, так чтобы он не заметил. Одну из них он уже видел. Вторая — для него. И вместо подписи та самая цепочка.

Он восхищен твоим подарком и надевает цепочку сразу же, игнорируя недовольство своей девушки. Ты доволен, но в то же время тебе немного грустно — ведь ты хотел сам надеть ее ему на шею. Конечно же он быстро опомнился и начал выяснять, чей же это может быть подарок. У тебя замирает сердце, когда он расспрашивает тебя про тот поход в ювелирный. Догадался? Если да, то как отреагирует?

Чуть позже ты понимаешь, что снимать цепочку он не собирается. А еще замечаешь, что его постоянно так и тянет к ней прикоснуться. Однажды набираешься смелости и просишь его показать кулончик — лишний повод наклониться поближе и прикоснуться к нему. Ты стоически выдерживаешь лекцию о языческих богах, пряча пылающее от возбуждения лицо за отросшей челкой.

Ты постоянно рядом. Постоянно наблюдаешь за ним. Он настолько привыкает к твоему присутствию, что уже не удивляется, когда ты прогуливаешь школу, чтобы лишних несколько часов побыть с ним. У него высокая температура. И когда он сгибается пополам, задыхаясь от кашля, тебе хочется его обнять, но ты не смеешь, хоть и думаешь, что в твоих объятиях ему станет легче. Ты бы шептал ему что-нибудь ласковое, чтобы успокоить. Он даже не подозревает как сильно тебе хочется хоть иногда сказать ему что-нибудь ласковое. Но он терпеть не может, когда его называют Кирюшей, даже больше чем когда зовут Кириллом. Единственный приемлемый для него вариант собственного имени — Кир. И ни шага в сторону. Не Кирочкой же его тебе называть, хотя этот вариант куда лучше всяких котят, рыбок, солнышек и прочего зоопарка. Этого ты тоже не смеешь.

Все что ты можешь сейчас сделать, это заварить ему чай, а потом смотреть, как он осторожно отхлебывает горячий, пахнущий малиной напиток. Зрелище само по себе приятное, но еще приятнее, что ему сейчас станет немного легче и он заснет. Тогда можно будет сесть прямо на пол у кровати и ласково провести кончиками пальцев по его щеке, по шее. Коснуться цепочки. Даже если он проснется, ты всегда можешь оправдаться тем, что просто проверял не спала ли температура. А пока он спит, можно помечтать о том, что когда-нибудь ты наберешься смелости рассказать ему о том, что чувствуешь. И после этого он тебя не оттолкнет. В тот момент ты и не подозреваешь как скоро ты сорвешься и расскажешь ему все. Только случится это совсем не так, как тебе хочется.