Электричка летела сквозь просвеченный солнцем сосновый лес, по высокой насыпи, и казалось, что она действительно летит, давно оторвавшись от рельсов и не подчиняясь больше притяжению Земли.

— А мы уже сегодня наденем форму, — сказала Аля, прижимая к груди дрожащие кулаки. — Я прямо в ней домой поеду. И билет покупать не надо, у нас же теперь бесплатный проезд! Ты представляешь: домой — в форме!

Начались ближние пригороды Москвы, замелькали белые панельные башни, наполовину скрытые пышной зеленью, блестящие рельсы расползлись на множество путей, пронеслась над головой Кольцевая дорога, похожая из окна электрички на обычный автомобильный мост, возникли слева голубые, отгороженные сеткой поезда метро, снова потянулась зелень — метро ушло под землю. Пространство вращалось, и лишь солнце стояло на месте, по-летнему жаркое, ослепительное, щедрое. Аля, не в силах сидеть на месте, выбежала в тамбур и приникла лицом к дверному стеклу, жадно всматриваясь в каждую черточку знакомого пейзажа, словно пытаясь увидеть и запомнить что-то еще, кроме пыльных придорожных деревьев, бетонных платформ и приземистых станционных строений. Таня осталась в вагоне — ее торжество не билось под сердцем, грозя взорваться, а напоминало больше тихую радость сбывшейся детской мечты. Оно не требовало действия.

Вокруг уже кипела утренняя Москва, поезд шел по городу, здорово сбавив скорость. Аля вернулась, но ей все равно не сиделось, и она стала раскачиваться в проходе, опираясь руками на спинки соседних сидений и поджимая на весу ноги. Лицо ее светилось.

— Шило у тебя в заднице, что ли? — буркнула Таня. — Что ты, как обезьяна, люди же смотрят.

— Прости, мамочка, — Аля качнулась особенно сильно, отпустила руки и приземлилась на ноги. — Я буду хорошо себя вести, только не отбирай у меня мои игрушки.

— Нам выходить через одну. Рано все-таки едем. Что тебя разбирает? Через месяц ведь надоест эта бодяга, ныть начнешь... Форма! Знаешь, как тебя достанет эта форма! Папу моего достала, я помню. Особенно галстуки. И пружину у него из фуражки свистнули какие-то гады.

— Мне говорили, что мы будем ходить в кепках, они без пружин, — безмятежно отозвалась Аля, прикидывая, чем бы еще занять свое беспокойное тело.

— И кто же тебе это говорил?

— Один человек.

— Вас понял, борт-тринадцать. Больше не спрашиваю.

На платформу они вылетели, держась за руки, словно там, на ровном нагретом бетоне, их могла встретить какая-то неведомая опасность. Электричка свистнула и ушла дальше, к вокзалу, чтобы через несколько минут тронуться в обратную сторону и вновь пройти здесь — когда девчонок уже и след простынет.

— Не лети, не лети! — Таня позволила затащить себя в прохладу крытого перехода, но на полпути поняла, что такой темп выдерживать не сможет. — Куда ты? Времени вагон, давай хоть по мороженому слопаем! У тебя дыхалки не хватит, куряга!

Аля дымила на ходу, не отпуская руку подруги, и даже не обернулась:

— Лучше прийти на час раньше, чем на пять минут позже! А мне еще на почту за конвертами, пять штук надо, это тебе не хухры-мухры!

— Александра, тормози, я же на каблуках, ты меня калекой сделаешь!..

После перехода солнце показалось ярче, а толпа — пестрей. Вовсю торговали семечками, сигаретами, вяленой воблой, пивом, пирожками, сновали какие-то люди, орала музыка из киоска "Звукозапись", ругались чернявые торговцы, пахло раздавленными апельсинами и горелым маслом. Где-то жарили шашлык, плыл ароматный дым. Тут же продавали газеты, женские колготки, цветы, игрушки, солнечные очки. На маленькой площади перед круглой станцией метро было тесно, как в автобусе.

Еще один переход, подземный, на ту сторону неширокого шоссе, горячий пыльный тротуар, старые здания, мелькающие со свистом автомобили. Впереди — мост через Яузу, провисшие троллейбусные провода, высокие перила над грязной водой.

— Где же тут почта? — пробормотала Аля, озираясь по сторонам с видом человека, готовящегося к выполнению важной секретной миссии.

По Яузе несся катер, в нем сидели два загорелых парня в майках, обвязанных вокруг пояса. Один из них помахал, Аля с готовностью взмахнула рукой в ответ.

После моста свернули на тенистую улицу.

— Сколько там времени, Танюх?

— Восемь тридцать. Я тебе говорю, рано. Тебе еще полтора часа! Даже у меня запас есть, хоть мне и к девяти, как всем простым смертным.

— Мы не смертные! — вдруг возразила Аля. — Мы никогда не умрем! И всегда будет май, и мы всегда будем счастливы!

Таня удивленно посмотрела на нее:

— Это у тебя н а с т о л ь к о серьезно?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Показался кирпичный домик КПП.

— Девчонки, рано! — издали крикнул веселый широколицый дежурный с красной повязкой на пятнистом рукаве. — Вы у нас самые передовые, кроме вас, нет еще никого!

— А где тут почта?! — так же издали крикнула Аля. — Мне конверты нужны, пять штук, по России!

— Вон там! — дежурный показал на боковой проезд у бензоколонки. — Метров сто пройти. А меня предупредили, что тебе к десяти, Саша.

— Обращайтесь ко мне — Аля. Ничего, я специально пораньше. Вдруг на почте очередь?

Таня улыбнулась, тронула подругу за плечо и стала подниматься по чистым кирпичным ступенькам:

— Зайди потом ко мне в санчасть, хорошо?

— Танюшкин! — жалобно скривился дежурный. — А у меня опять коленка болит, не посмотришь после обеда?..

Аля уже не слушала — ноги сами несли ее к почте. Дежурный ей не нравился, несмотря на то, что запомнил с первого дня их имена и всегда приветливо здоровался. Точнее, "не нравился" — выражение неподходящее. На самом деле, парень был ей просто безразличен.

Почта оказалась действительно рядом, и конверты там продавались, правда, праздничные, оставшиеся еще с Девятого мая.

— Пять штук! — Аля торжественно протянула деньги в окошко. — Дайте самые красивые.

— Уж какие есть, — женщина по ту сторону стекла отсчитала пять конвертов и положила из взамен денег на полированную стойку.

— А покрасивее нет? — Аля расстроилась. — Праздник-то уже прошел.

— А тебе, девочка, не все равно?

Она вздрогнула. Неужели детство, от подозрения в котором надежно защищает дата рождения в паспорте, настолько заметно постороннему глазу?.. Неужели кто-то, присмотревшись повнимательнее, может разгадать правду, которую не знают ни Женька, ни даже Татьяна?..

Алю привезли в поселок в тринадцатилетнем возрасте, и вскоре в кармане у нее уже лежал этот самый паспорт, говорящий, что девочке не тринадцать, а целых шестнадцать лет. Красную книжицу с золотым советским гербом она берегла, словно зеницу ока, но показывать кому-либо старалась пореже: не буди лихо, пока оно тихо.

Невинная ошибка работника загса, который, торопясь домой, однажды неверно выписал ей взамен утерянного новое свидетельство о рождении — и пожалуйста, вот тебе долгожданная взрослая жизнь. В паспортном столе никаких проблем не возникло, а вот военкомат встал на дыбы, особенно сам военком, увидевший на призывной комиссии явно несовершеннолетнее, с детским еще лицом существо. Понадобились увещевания, звонки из части, официальные письма с просьбой о призыве, даже стол строгому полковнику накрыли прямо в его же кабинете — лишь бы подписал несчастное "отношение", как назывался главный документ, без которого все стопорилось. Стену пробить долго не удавалось. Военком уперся в очевидное: девушке по паспорту не двадцать, как положено, а девятнадцать лет. При таком раскладе возможны исключения, но полковника смущал не паспорт, а внешность и поведение его хозяйки. "Малышева — ребенок, — сказал он. — К строевой службе не годна по возрасту". И уперся.

И вот, совсем недавно, хитроглазый капитан Смирнов из строевой части сломил, наконец, тяжелое сопротивление, и военком расчеркнулся-таки с изнасилованным видом на затрепанном листке "отношения", распахнув для Али дорогу в завтра.

— Бери, бери, — подбодрила женщина, протягивая через окошко белые конверты с алыми гвоздиками. — Не все ли равно, в чем письма посылать.

Аля взяла. Подержала в руках, словно пытаясь вдохнуть жизнь в мертвую бумагу, и вышла в солнечное утро. Электронные часы на почте показывали без десяти девять. Вдалеке, по асфальтовому тротуару, уже спешили к КПП десятки людей, некоторые бежали, боясь не успеть на ежедневное построение. В форме были далеко не все, и Алю это поразило: неужели их действительно достала "вся эта бодяга", и они не гордятся тем, что служат в армии?..

Ноги вдруг ослабли, и она шла, едва их передвигая и бережно прижимая к груди новенькие конверты. Никто не обращал на нее внимания, никому не бросилось в глаза ее детское лицо, раскрашенное взрослой косметикой, никто не остановился при виде ее изумленных, почти глупых от этого изумления глаз. Она все шла и шла, кирпичный домик приближался, а время вдруг растянулось и повисло над землей неподвижно, как дым в безветрие. Еще шаг, еще, еще. Дверь. Блестящий никелированный турникет. Другая дверь. А за ней — иной мир, и первое, что видит взгляд — огромный щит с нарисованным масляными красками Александром Невским без головы и правой ноги. Чья-то рука крупно вывела мелом по нижнему краю изображения: "ПОМОГИТЕ ИНВАЛИДУ!", и никто не догадался стереть издевательскую надпись, словно так оно и надо. Чуть поодаль стоит маленький гипсовый Ильич, выкрашенный серебрянкой, которая местами уже осыпалась, в пышном венке из одуванчиков на голове. Цветы сегодняшние — кто-то с утра постарался. Немного трогательно, наверное, как раз потому, что Ленин низкорослый, всего-то по плечо взрослому человеку, но при этом очень серьезный — такой же, должно быть, как при жизни.

У штаба — фонтанчик питьевой воды, и все асфальтовые дорожки мокрые, как после дождя, а вдалеке виднеется уплывающая прочь цистерна машины-поливалки. Длинная аллея вся в цветах, на газонах клены, березки, юные каштаны. Трехцветная клумба — российский флаг в обрамлении темно-зеленых листьев. Еще один фонтан, побольше, спрятанный в кустах у кирпичной санчасти. Но в санчасть, к Татьяне — после, а сейчас можно просто пройтись праздным шагом гражданского еще человека, и никто ничего не скажет.

Вот казарма первого узла связи, большие окна, чистые стекла, недавно покрашенный подъезд. Вот клуб и клубная машина ГАЗ-66 с торчащей из-под кабины задницей водителя Игоря. Дальше — казарма второго узла связи, низкая, коричневая, с белыми ободками окон. Столовая, чайная и магазин в одном здании, на крыше кто-то копается с телевизионной антенной, вертит ее туда-сюда, чтобы телевизор внизу лучше принимал дециметровые каналы. А вот общежитие, где антенны торчат из каждого окна, и там же сушится детское белье и цветет герань в горшках. Дальше — широченный плац со свежей белой разметкой, деревянная трибуна цветов государственного флага, и перед этой трибуной начинается "развод" — смешное слово, совсем не армейское.

Аля остановилась на краю плаца, сложив на груди руки, и увидела командира, симпатичного, толстого, с красными щеками, лежащими прямо на его полковничьих погонах. Он тоже ее увидел и приветственно махнул рукой, занятый своими утренними мыслями. Офицеры в строю заулыбались, солдаты начали вытягивать шеи, кто-то узнал новенькую и весело подмигнул ей из-под козырька зеленой кепки. Здесь не было лишь одного человека, и Аля, вздохнув, пошла прочь, потому что без него не существовало и всех остальных. Где-то пропикало девять. Время совсем стояло, как сломанные часы.

Дедушка южного вида в заляпанном краской песочном "хебе" сосредоточенно возил кистью по штакетнику, отделяющему цветник штаба от тротуара. Аля присела рядом, заглянула в темное с белыми бакенбардами лицо:

— Здрасьте. Может, вам помочь?

Старик покосился на девушку, улыбнулся:

— А ты кто?

— Я — художник.

— Так ты же не маляр, да?.. Я дядя Давид. Вот я — маляр, черт бы подрал мои старые кости. Семьдесят лет, а все малюю. Внук уж тут капитаном, а я малюю. Судьба! — он взмахнул кистью, осыпав зелеными брызгами сразу закачавшиеся цветы. — Как зовут?

— Александра.

— Аля, выходит?

— Ага! — девушка просияла. — Угадали! Я тут солдатом буду. Но мне сегодня к десяти.

— Если хочешь помогать, сходи в мою кандейку и возьми себе рукавицы, — распорядился дядя Давид. — И еще одну кисточку, они в литровой банке стоят, на полке. Знаешь, где моя кандейка? Вон туда, за угол. Увидишь котельную, а рядом сарай. Дверь открыта. Э-э, фартук еще повяжи, а то юбку изгадишь!..

* * *

Остались последние пять дощечек. Старичок курил, сидя на скамейке у штабного подъезда, и рассказывал, наблюдая, как Аля красит:

— А потом мы из Душанбе перебрались в Кисловодск, к моей сестре по отцу, у нее дом просторный, всем хватило. Два года прожили. Внук учился в Тамбове, в ОВКУ, или как ее там. Сюда ему дали распределение, так он и меня, и старуху перевез, чтоб поближе были. А здесь хорошо... Москва... культурный город. Хотя зимой холодно, я-то в Душанбе к жаре привык, простужался тут первое время. Но вообще Москва хорошая, мы со старухой даже на выставки ходим...

Скрипнули, отъезжая в сторону, ворота части, и на территории показался бежевый "жигуленок", но Аля, занятая работой, ничего не заметила. За ее спиной машина подрулила к штабу и остановилась напротив, на крохотном асфальтовом пятачке с белым бордюром. Открылась дверца и, улыбаясь, из салона выбрался офицер с зажатой под мышкой фуражкой и торчащим из нагрудного кармана галстуком. Смотрел он на Алю, и от этого его взгляда дядя Давид вдруг умолк.

— Что, дед, нашел себе подмастерье? — весело поинтересовался офицер, хлопая дверцей. И тут же — кисть девушки замерла.

— Да вот, помогать вызвалась, — охотно объяснил дядя Давид. — Ты, Юра, не ругайся, рано человек пришел, надо же чем-то полезным заняться...

Аля медленно повернулась на корточках и встала, не зная, куда деть руки в грубых рукавицах и чем прикрыть грязный рабочий фартук.

— Привет, Александра, полезный человек! — майор Голубкин пересек тротуар, посмотрев зачем-то сначала налево, потом направо, словно переходил как минимум шоссе. — Я ж тебе сказал: к десяти. Неужели выспаться не хотелось?

— Я... я... я вам конверты купила! — Аля торопливо сунула кисть в банку с остатками краски и стянула рукавицы. — Сейчас, они там, в пакете...

— Кофе будешь пить? — поинтересовался майор, стараясь погасить улыбку и преувеличенно строго поглядывая на дядю Давида. — Дед, хорош ребенка эксплуатировать, сам давай, малюй. Немного осталось.

— Ко-фе? — пробормотала Аля и медленно, словно ей предстояло раздеться, развязала на спине жесткие завязки фартука. — Д-да... буду.

— Тогда пошли, — Голубкин подбросил на ладони ключи от своего кабинета. — У тебя, мать, щека в краске. У меня растворитель есть, сейчас вытрем. Дед, не забудь табличку прицепить, что окрашено, а то полштаба за день вляпается. Пошли, Саш.

Аля вскинулась было поправить, но промолчала.

— Спасибо, дедушка, — совсем невпопад, сразу покраснев, сказала она.