Тропами вереска

Волки ушли подальше, потому как не могут вою моему противиться, подпевать начинают, а я этого не люблю. То ли выть, то ли песни петь. Вот и уходят серые подальше, боясь меня рассердить.

Выла не знаю сколько. Устала, да и охрипла. Поднялась и обратно пошла. А там... От увиденной картины я сначала опешила, а потом хохотать начала. Возле порожка моего стоял на коленях служитель. Свечи зажег, круг вокруг себя чесночный насыпал! И где взял только? Неужели с собой принес и припрятал? Знала бы, давно б в суп использовала. Святой водицей все окропил, солнце священное поверх сутаны выпустил и молитвы свои бормочет, к Атису взывает. Я его по кругу обошла, ухохатываясь. Смешно так стало. С утра мне горшки драил, а теперь молитвенником трясет. Сам бледный, но губы сжаты решительно.

— Сгинь, чудище! — бормочет.

Я бочком вокруг чесночной дорожки пошла, делая вид, что пройти не могу. А сама хихикаю. Мне что чеснок, что петрушка, что лепестки роз сушеные. Скука одна. Да и похолодало к ночи, а я без кожуха, так и захворать недолго. Так что, скривившись и устав куражиться, я сквозь чесночок ступила... Да отлетела на несколько шагов. Еще и об корягу стукнулась да все горшки сверху попадали. Села, подол поправила, головой потрясла.

— Не пускает тебя, ведьма, слово светлого Атиса! — обрадовался служитель. — И чеснок заговоренный!

Я посидела, макушку почесала. Саяна с ветки смотрела, не захотела что-то на голову мою опускаться. Решила обождать. Тенька же, когда я вою, и вовсе под лавку прячется и сидит там до зари.

Снова двинулась к чесночной дорожке, присела, принюхалась. Знаю, что кончик носа у меня двигается, как пиявка, когда я запахи втягиваю. Он такой длинный, что даже я это вижу. Зато чувствительный. Запах обычный, чеснок толченый, розмарина чуток, чертополох от силы ведьминской и пыль амбарная... вот и все. Протянула руку осторожно, тронула пальцем. И снова ударило так, что чуть ноготь не слетел. А он хоть изгрызенный и грязный, но мне еще пригодится.

Встала, подол поправила.

— Так тебе, ведьма! Теперь ты у меня в служках побегаешь! — крикнул Ильмир. — Повяжу, будешь все мои желания исполнять! На заре отведешь в Омут, поняла меня? Не одолеть тебе силу божию!

Я поскребла невидимую стену перед собой, раздумывая. Дела... Обошла по кругу, принюхиваясь, потом на четвереньки встала и по-звериному к земле пригнулась. Служитель на мои действия смотрел с ужасом, но молитвы уже в голос бормотал и руку на клинок положил, на всякий случай.

А я поднялась, ботинки скинула, чтобы силу матушки-земли ощутить, руки к небу подняла, чтобы и от звезд мощи напиться. Закружилась вокруг себя, заворачиваясь в силу, словно в одеяло пуховое, вокруг тела много-много раз, свивая кокон, как гусеница. Завыла, заухала, закричала выпью. И ударила в стену ладонями, так что не просто открыла, а разнесла, как и не было. Ильмир вскочил, клинок свой сжал, приготовился. Волосы белые разметались, шнурок, видимо, потерял, и легли волной на плечи, серебрятся в свете месяца. Красиво. Я даже полюбовалась недолго.

— Ну что, служитель, не спасло тебя слово светлого Атиса, — ехидно спросила я. А сама пальцы на ногах поджимаю, все ж, середина осени, земля стылая.

Он клинок поднял, ноги расставил, похоже, и правда, убивать ведьму собрался.

— Где слово не помогает, там сталь пригодится, — сквозь зубы прорычал он.

Я посмотрела искоса. И вот что мне с ним теперь делать? Одолею, конечно, только жаль силу тратить и духов будить, тяжело это. Да и смысла нет. А наказать надо.

Ногами затопала так, чтобы услышали за пустырем, в песчанике, где нарыли норы черные пауки. На зиму они уползают в глубину, в кокон из паутины, ждут тепла. А сейчас по осени, тащат все, что под лапы мохнатые попадется. Даже пичужек из гнезд могут вытащить. Саяна и та их побаивается, меньше вороны в десять раз, но злые и кусаются больно. Вот их-то я и позвала. Только и служитель времени зря не терял, набросился, еле отскочить успела. Клинок в балахоне моем дыру прорезал. Я в сторону, он за мной, за космы схватил, дернул, прижал к себе, не давая вырваться. Хорошо хоть Тенька моя вылезла из-под лавки, да грызанула паршивца за бок. Несильно так, на зубок, все ж помнит наказ мой: не трогать. Но и обращения такого с хозяйкой стерпеть не смогла. Я подумала, что с утра раздобуду хлессе свежатинки за это! А когда служитель, взвыв, отпустил меня, схватила горшок, да на голову ему надела. Понятно, раскололся, глиняный все ж.

Тут и пауки подоспели. Полезли отовсюду, обтекая меня, как черная вода, из маленьких струек в большой ручей слились. И все на служителя полезли, лапами мохнатыми за сутану цепляются, под штаны и рубаху забираются, челюсти на коже человечьей смыкают.

Ильмир взвыл не хуже меня на полянке. Заплясал, запрыгал, пытаясь черных тварей сбросить, да куда там... Клинок свой не отпускает, держит, а второй рукой пауков скидывает. Да только это лишь первая волна была, а следом вторая накатила, в два раза больше. Так служитель как заорал мне:

— Придушу!!!

И тут же в его рот мохнатая тушка упала, за язык схватила. Клинок он все же бросил и помчался в сторону озера, а на сутане развевающейся копошатся паучки, и на теле, и на волосах, так что белизны уже не видно.

Я Теньку потрепала и присела возле меча служителя. Трогать, конечно, не стала. Души на нем, могут за меня зацепиться, следом пойти, а мне потом провожай и успокаивай... Да и сталь в клинке непростая, заговоренная.

Поскребла патлы свои, раздумывая. Кто ж ты такой, служитель божий?

* * *

Ильмир вернулся под утро и, увидев его, я хохотать начала, не сдержалась.

— Ну, и кто из нас теперь чудище лесное? — выдавила с хрипом.

Выглядел служитель знатно: лицо от укусов паучьих распухло, щеки — багровые пятна, синевы глаз не видно, потому что веки с трудом открываются, одни щелочки остались. Шея пропала, казалось, на плечах шар красный покоится, а не голова. Даже воротничок свой белый мужчина расстегнул, не сходится, видать. И мокрый весь, сутану — хоть отжимай. Похоже, так и сидел в озере, пытаясь от зуда избавиться.

— Ну что, — сказала я ласково, — наутешался ведьминской жизнью, служка? Топай в свою Обитель, там тепло и кормят сытно. Надоел ты мне.

— Уговор у нас, — прошамкал так, что я еле разобрала. Язык во рту, словно черный слизень. — Не уйду, пока в Омут не проводишь.

— Да что тебе в том Омуте делать? — не сдержалась я. — Ты хоть знаешь, что это такое? Глупцы лишь думают, что в Омут войдут и Шайтас все желания их исполнит! Ты глупец, Ильмир?

— Нет. Не знаю...

— Возвращайся назад, служитель! — рассердилась я.

Он помолчал, рассматривая свои распухшие ладони.

— Нет мне дороги назад. Не к чему возвращаться, — пробубнил служитель и пошел за дверь. Сутану повесил на корягу, осколки горшка собрал, сложил в сторонке. Клинок свой подобрал, пробежал пальцами любовно, словно девушку погладил. И пошел навес достраивать.

Я вздохнула и отвернулась. Нахмурилась. Плохо дело. Такие страшнее всего: с верой в правоту свою и душой почти мертвой. А то, что у гостя моего от света души лишь бледный огонек остался, вижу, не глядя. Из таких и получаются черные ведьмаки, сильные и злобные, одолеть которых никто не в силах.

Я скрипнула зубами и пошла к очагу. Нельзя служителя в Омут пускать. Злобы много, чернь клубится, таких Шайтас любит и привечает. А сила Ильмира тем более демону понравится. Потому что сила у служки есть, хоть он того еще и не ведает, думает, слово божие его ведет...

* * *

К вечеру у служителя горячка началась, а тело так распухло, что глаза совсем открываться перестали. Когда я из леса пришла, вскочил, клинок выхватил, и тычет им, как слепой кутенок. Не видит ничего. А потом понял, что я это, сел на стылую землю у порога, к стене привалился.

Я плюнула на него и в дом ушла, ужинать. Сам виноват, нечего было хватать меня. Саяна каркнула с насеста, словно заспорила.

— Сварю, — пригрозила я ей. Ворона еще головой покачала и ушла по потолочной балке в угол, думает, там я ее не достану. А я зашипела, как хлесса рассерженная, плюнула снова, но теперь в кружку. Добавила туда воды, календулы и тысячелистника накрошила, полыни горькой, боль забирающей. И пошла за порог. Сунула кружку в распухшие руки служителя.

— Пей!

— Что это? — прошамкал он.

— Отрава! — рявкнула я. — Надоел, угробить тебя хочу! А мясцо с боков твоих на зиму засолю, до весны пировать буду!

— Подавишься, — хмыкнул он. Но кружку к губам поднес, хоть с трудом, но выпил. Я ногой в сердцах топнула, дернула служку за светлые волосы, выдрала клок. И в дом ушла.

Там собрала со свечи наплав, размяла воск в пальцах, намотала прядку. Хорошо, длинные они, словно как раз для ведьминских обрядов растил! Зашептала, боль заговаривая, упрашивая из тела мужского уйти. А на откуп сырого мяса кусок приготовила, все ж лучше, чем свою силу тратить. Боль вползла кошкой — худой, драной и голодной. Руки мне лизала, ластилась, так уходить не хотела. Все лазейку искала, чтобы остаться, ко мне прикипеть, да я подманила, за шкирку схватила и за порог. Мясо в лесу закопала, а наплыв с былыми волосинками в свечу слепила, пусть горит, боль сжигает.

Глянула на служителя: где оставила, там и сидит, трясется в ознобе. А когда я уже засыпала на своей лежанке, пришел. На пороге чуть не упал, споткнувшись, но устоял. Свернулся в углу своем, на сутане, и затих.

Утром меня снова разбудил стук топора, и я зашипела сквозь зубы, накрыла голову покрывалом. И зачем только помогла служителю, боль вытащила? Валялся бы себе за порогом кулем, трясся в ознобе, да хоть спать не мешал.

Впрочем, ворчала я незлобно, сама знала, что солнце взошло, пора и мне подниматься. На балахоне моем дыра была, клинком служки оставленная, так и не заштопала. Хотя, на моих лохмотьях одна лишняя дыра и роли-то не играет, да и не приметна почти. Но все же я задумалась. Давно пора к людям выйти, одежды прикупить, а то совсем поизносилась, а впереди ведь зима... Кожух я себе из шкур сшила, добротный, теплый, но вот платье не из чего, ткань нужна. А еще ленты, нитки, пуговицы, тесемки...

Только последний раз я к людям восемь зим назад выходила. Насилу ноги унесла... Хорошо хоть Северко налетел, укрыл глупую ведьму, а то добрые люди накололи бы на вилы и топорами отходили так, чтобы и собакам костей не досталось. Но то давно было. Сейчас ко мне на версту подойти боятся да поклоны бьют...

Я напилась воды из кружки, пожевала хлеб. И мукой бы запастись.

— Слушай, служитель, дело к тебе есть, — окликнула я с порога.

Он выпрямился, прикрыл глаза рукой. Лицо все еще распухшее, но хоть веки открылись, даже синева проглядывает.

— В деревню сходишь, продуктов принесешь. И вещи купишь... Я расскажу какие.

— А что, магия твоя черная закончилась? Попроси у Шайтаса, пусть подкинет то, что тебе нужно. Или наколдуй! — буркнул он.

— Несподручно мне что-то силу на ткань переводить! — вот дурак, неужели думает, что ведьмы все из воздуха берут? — Сказала, значит пойдешь!

— Дорогу обратно найду, даже не надейся, — бросил он.

Я плечами только пожала. А потом с ехидной ухмылкой вытащила молитвенник, который Ильмир обронил, когда меня повязать пытался, выдрала пару листов и между строк гусиным пером и соком ягодным список нацарапала. Того, что из лавки принести требуется. И ему всучила. Он как увидел, что я своей ведьминской рукой на святое покусилась, осквернила слово божие, побелел, задыхаться начал, так что я уж подумала, что удар с ним случится. Но ничего, отошел. Расправил листочек, в сутану убрал. На меня даже не смотрит.

— Рассказать обо мне никому не сможешь, — предупредила я и потянула из его горла серебряную нить. Тонкую, как паутина, тугую, как струна. Вытащила, вокруг своего пальца грязного накрутила, полюбовалась. Прямо колечко.

А служителю мешочек с монетами протянула, поболее того, что он мне сулил, когда купить пытался.

— Демонское золото, — выдавил Ильмир.

— Не нравится, на свое покупай, — отрезала я, мешочек швырнула на землю и в дом потопала. Служитель у коряги постоял, развернулся, взметнув белые волосы, и ушел.

А я мешочек с золотом подобрала и обратно в подпол кинула. К другим таким же. Знал бы служитель, сколько у меня этого золотишка... Хотя в одном прав: демонское оно.

* * *

Охотники на земле сидели. Грязные, тиной и потом пропахшие, слепнями и муравьями искусанные. Но этих-то я лечить точно не собиралась. Постояла, полюбовалась, за тенью спрятавшись. Потом нахмурилась. Мальчишка, Таир, на земле лежал, как котенок свернулся, коленки подтянул, дрожит. Непорядок. Так и до хворобы болотной недалеко. Встала на колени, положила ладони на землю, призывая косолапого. Медведя издалека услышала, лез через бурелом, за колючки цепляясь, не таился. Хоть и ворчал недовольно, что потревожила. Бурый к зиме готовился, берлогу мхом и хвоей выстилал, а тут ведьма с указом. Но ослушаться не посмел, конечно. Только мне без надобности, чтобы охотнички арбалеты свои похватали, еще спустят болты по-дурости...

Так что пришлось еще и болотницу звать. А эта нежить вредная, злющая да пакостливая. Утопленницы все такие. Эта ничего просто так не делает, даже тумана клок пожалеет. Отдала ей сны свои на луну вперед, пусть тешится, рассматривает...

Болотница топь приоткрыла, выпуская смрад. Запузырилась трясина, выплевывая жижу вонючую, и наполз белесый пар оттуда. Тяжелый, ядовитый. Чуть больше вдохнешь — не очнешься. Так что я медлить не стала. Как охотники попадали на землю, так я косолапого за лапу и в низину. Голова от смрада закружилась, мишка заревел, но я держала крепко. Самой-то мне мальчишку не поднять... Он хоть и младше меня зим на десять, а выше на голову да на пуд тяжелее. Косолапый Таира схватил, и мы обратно бросилась.

— Закрывай! — кричу болотнице. А она пакостничает, нежить водная, не торопится. Эх, я разозлилась! Косолапого вперед протолкнула, а сама вернулась. Хоть в глазах уже слезы кровавые, в ушах звон стоит, а иду. Хлопнула ладонью по земле-матушке, так что содрогнулось болотце, и дырка под ним образовалась. Не закрою— иссохнет за зиму, в нутро земляное уйдет. Утопленница заволновалась, запричитала, прямо как живая. И смрад мигом пропал, и кувшинки по берегам зажелтели, даже квакуши выползли, петь пытаются. А я хмурюсь стою, хоть и не серчаю уже. Устала только. На глупую нежить с ее шалостями силу разбудила. Но дыру решила пока оставить, чтобы знала болотница, как ведьму злить!

Косолапый уже к мальчишкиному боку принюхивался, порыкивал. Хорошо, не голодный, а то мог и отхватить кусок, пока я там силушкой разбрасывалась. По ушам ему дала, чтобы пасть закрыл, и велела к опушке паренька нести. Сама рядом пошла, так до пролеска и добрались: косолапый ковыляет, на спине его Таир лежит, а рядом я подолом мету...

Медведя отпустила, путы ведьминские сняла, да благодарность выказала. Он и умчался, а я возле паренька присела, лоб потрогала. Ничего, жить будет, захворал чуток. Прислушалась, принюхалась, учуяла мужика на поле. Сидит, к стогу привалился, травинку жует. Да вот мелькнул на тропке платок белый, знакомый... Пастух вскочил, бросился следом, а я тропку подтолкнула, завертела, к лесу направила. И заволновался деревенский, забеспокоился, но платок мелькает меж деревьев, зовет...