Зависимость - 2

— Анна? — голос мамы. — Ты здесь, дорогая? Я спугнула этих людей, но у нас совсем нет времени. Нужно выбираться отсюда, пока они не призвали помощь.

Анна схватила рюкзак и открыла дверь. На пороге стояла мама в блузке, забрызганной кровью. Левую руку она прижала к животу.

— Ты ранена, мамочка?

— На это сейчас нет времени. Дай мне руку, нам пора убираться отсюда.

— Кто эти люди? — спросила Анна, уступая. — Что им надо?

— Они пришли за тобой.

— Почему?

— Потому что ты особенная.

В гостиной царил ужасный беспорядок. Стеклянный столик был перевернут, а пол сплошь усыпан осколками битого стекла. Диван и два кресла сдвинуты на бок, в стене следы от пуль. Ковер у входной двери запятнан кровью. Спустившись, Анна перевела взгляд в сторону и закричала, глядя на распростертое у стойки тело. Чья-то рука сжалась поверх ее запястья. Женщина, которая больше не выглядела как ее мать, зацокала языком. Несколько секунд спустя отворилась дверь, ведущая в спальню, и оттуда вошли двое вооруженных мужчин.

Женщина присела на корточки, приковав взгляд Анны.

— Ну-ну, не надо так кричать, Андромеда. Мы отведем тебя домой. И на этот раз больше никакой лжи, даю тебе слово.

1.3

Клаустрофобия — психическое расстройство, боязнь замкнутых или тесных пространств. Проявляется как приступы панического страха при нахождении в ограниченном пространстве, таком как автомобиль, лифт или даже палатка. Страх находиться в толпе также является формой клаустрофобии.

Джад разглядывал кровоподтеки на теле, для чего ему приходилось то и дело отодвигать в сторону клочья ткани. Хирургические перчатки создавали неприятное ощущение второй искусственной кожи, а из-за талька казалось, будто руки покрыты слоем муки или мелкого песка. Но перчатки были необходимы, чтобы не оставлять следов.

Тело принадлежало девушке, которой по внешнему виду можно было дать лет двадцать пять, но найденные в сумочке права на имя Кристины Бейтц уменьшали это число до девятнадцати. Джад случайно наткнулся на труп в одном из тупиков в бедном районе города. Он лежал за мусорным баком, прикрытый сверху целлофановым пакетом для мусора. Да и вообще парень вряд ли обнаружил его, если бы не услышал писк крыс, прогуливаясь вверх по улице. Теперь тело было не только избито, но и изгрызено мелкими визгливыми грызунами. Кожа была покрыта множественными гематомами, впрочем, слишком мелкого размера, чем если бы они остались от ударов кулаков или даже тонкой палки. Ни одной серьезной раны внешне не было заметно. Значит, скорее всего, девушка умерла от внутреннего кровотечения, оторвавшегося тромба или просто от травматического шока, но последнее отпадает, если только достаточно большой объем крови не вылился во внутреннюю полость тела.

Джад не стал бы рисковать вызовом полиции, тем более что наверняка кто-нибудь в скором времени обнаружит тело. На прошлой недели температура заметно снизилась, но как только немного потеплеет, воздух наполнится отвратительной вонью разлагающейся плоти. В этот тупик выходили окна как минимум пяти квартир, кому-то из жителей да придет в голову проверить баки.

Сняв с рук перчатки, Джад скомкал их и засунул в карман куртки, чтобы выбросить в более отдаленном месте. Обычно смерти людей мало его занимали, если ни сказать, что вообще не занимали, но эта конкретная смерть казалась ему странной. Да и что могло оставить такие странные синяки? Не градом же ее забило на смерть, так ведь?

Оказавшись на другом конце города, Джад позволил себе немного расслабиться, но все еще продолжал наблюдать за дорогой боковым зрением, не забывая смотреть по сторонам. Однажды его чуть не убили выстрелом из проезжающей мимо машины, где на какие-то несколько минут опустилось тонированное стекло.

Бар "У Урсулы" был одним из самых известных в городе заведений, конечно, известных исключительно среди определенных слоев населения, что ничуть не умоляло его достоинств, среди которых была дешевая выпивка, отсутствие фейс-контроля на входе и горячие полуголые цыпочки на сцене. Заходя в бар, Джад в последний раз вспомнил о странном теле, прежде чем окончательно забыть о нем до поры до времени. В отличие от людей, существа его расы не были сентиментальными или чересчур чувствительными, и, прежде всего, могли сфокусироваться только на тех вещах, которые действительно были важны для них, не отвлекаясь ни на что лишнее.

И в этом баре у него было дело.

Внутри, как обычно, было очень многолюдно. Верхний свет не горел, и только блуждающие цветные огни освещали стриптизерш на сцене, время от времени выхватывая из темноты и лица посетителей. Большинство посетителей было мужчинами, но встречались так же и женщины. Некоторые приходили сюда прямо супружескими парами, другие в одиночку, желая весело скоротать вечерок. Один из вышибал встретил Джада на входе, почувствовал что-то необычное в его ауре, но когда их уже разделяло не больше десяти шагов, он, кажется, узнал его и замедлился.

— Вам что-то нужно?

Джад едва удержался от колкой реплики, разглядывая грубое широкое лицо, которое явно принадлежало человеку не слишком выдающегося ума. То, что вышибала сумел различить в нем нечеловека, было уже весьма похвально.

— Да, я хочу видеть Урсулу.

На лице у вышибалы отразились мучительные умственные процессы, а затем лицо разом окаменело, словно он, наконец, нашел в базе данных нужный ответ.

— Госпожа занята сегодня вечером.

— Ты, кажется, меня не понял, друг, — Джад шагнул вперед, схватив парня за шиворот. Тот оказался почти на добрую голову выше, хотя брат Фиби редко на кого смотрел снизу вверх. Со стороны их действия можно было принять за объятия, да и голоса звучали с дружеской интонацией. Несмотря на это, бедный вышибала задрожал, как осиновый лист, как только тень от ауры Джада коснулась его. Если бы не прирожденный дар видеть ауры, он был бы совсем безнадежным, да и с даром был всего лишь огромным куском мяса. Разве что говорящим. — Мне нужно видеть ее прямо сейчас. Хочешь, чтобы я повторил еще раз?

Жизнь этого человека не стоила ничего, его смерть принесла бы Джаду примерно четыре секунды неполного удовлетворения. Нет, это не стоило того, чтобы марать руки.

Персонал за барной стойкой пришел в движение, и на помощь парнишке пришел бармен — старый волк, давно закаленный в подобных делах. Его темная, без единой складки кожа светилась всеми цветами спектра, стоило приблизиться прожектору. Правый глаз закрывала черная повязка. За все время Джад ни разу не видел, чтобы тот ее снимал. И можно было предположить, что это действительно нечто большое, чем деталь образа.

Похлопав Джада по плечу, бармен просунул другую руку под пояс его брюк, коснувшись кобуры с оружием. Джад нехотя разжал руки. Вышибала стоял в шаге от него, уставившись вперед пустым взглядом.

Бармен — на его груди была вышивка с именем "Джой" — покачал головой, глядя на него. Затем снова повернулся к Джаду.

— Здесь запрещено появляться с оружием.

— Да, брось, половина здешних завсегдатаев ни на минуту не расстаются с оружием.

— Может и так, но для того, чтобы посмотреть на наших девочек, они оставляют пушки дома.

Джад усмехнулся:

— Мое оружие останется при мне, так как я пришел не на девочек пялиться. Меня интересует только одна, и она не совсем девочка. Передайте Урсуле, что пришел Джад.

Пират молча удалился. Столпившиеся у стойки официантки бросали любопытные взгляды в сторону посетителя.

У Джада раскалывалась голова. И сильнее желания приглушить ее было только одно: желание убить кого-то. Ожидая, пока о нем вспомнят, парень стал оглядываться по сторонам, интереса ради пытаясь подобрать для себя жертву. Но здесь не было никого, кто бы хоть отдаленно его заинтересовал. Он ненавидел алкоголь, табак, наркотики и шлюх. Кроме вышеперечисленного, здесь оставалась только скверная еда и ужасное освещение.

Бармен вернулся с таким лицом, словно ему только что сказали, что его мать была генетически измененной гориллой, но достаточно вежливо пригласил Джада проследовать в отдел для персонала, сказав, что Урсула примет его немедленно.

Как оказалось, хозяйка ждала его в гримерке. Она стояла спиной к двери, склонившись над одной из танцовщиц. Услышав, как открылась дверь, Урсула повернулась, держа в руке кисточку для румян.

— Можешь идти дорогая, — сказала она девушке. — Мы закончим позже.

Подождав, пока закроется дверь, Урсула села в крутящееся кресло и забросила крепкие, несколько кривоватые ноги на стол. На ее лице было столько макияжа, что невозможно было определить не только точный оттенок кожи, но даже расу, к которой она принадлежала. В ушах покачивались длинные блестящие серьги больше похожие на моток разноцветной проволоки, чем на украшение. Темные волосы были убраны под сеточку, а рядом на столе лежал блондинистый парик.

— Не против, если я сниму туфли, зайчик?

И не дожидаясь его ответа, Урсула по очереди стянула с ног туфли на пятнадцатисантиметровой шпильке и сбросила их на пол. Из-за этого простого движения практически все платье сползло вверх, оголив большую часть бедра.

В это мгновение Джад мог думать только об одном: никогда еще ему не приходилось видеть гладко выбритых мужских ног. Но каждая профессия требует от людей определенных жертв.

— И так, — продолжила Урсула, томно глядя на него. — Услуги какого рода тебя интересуют?

Он бросил быстрый взгляд в сторону двери. Проследив за ним, хозяйка заверила, что здесь их никто не станет подслушивать, ведь главный закон, позволяющий до сих пор существовать местам, вроде этого, гласит: каждый имеет право на свои секреты. Или, как сказала Урсула, "маленькие грязные секретики".

— Мне нужна информация, — наконец, произнес Джад, поняв, что сдерживаться больше нет смысла, и позволил своей ауре разлиться в небольшом полуподвальном помещении. Открыться таким образом было небезопасно, открыться, зная о последствиях, было сравни личному вызову.

/////

Иногда единственное, что заставляет нас держаться, — это надежда на лучшее. Без надежды ты — мертвец.

Но являешься ли ты дураком, надеясь и при этом зная, что это бесполезно?

Тридцать метров под землей. Сверху пятиметровый слой металла. От лестницы, ведущей на поверхность, до двери — несколько километров запутанных тоннелей. Металлическая коробка со звукоизоляцией и огромным засовом на двери. В комнате нет мебели, да и вообще ничего нет, кроме вмурованных в стену цепей. Старые, покрытые ржавчиной кандалы вокруг тонких бледных запястий, усеянных крошечными красновато-коричневыми пятнами и едва заметными в скудном свете шрамами.

Она могла бы встать, но только вжавшись лицом в стену. Даже есть приходилось сидя, с трудом управляя онемевшими и вечно трясущимися руками. Три раза в сутки ее выводили в ванную комнату, но за две минуты нельзя было успеть принять душ, только засунуть голову под кран. В конечном итоге, кому какое дело, как она выглядит? Здесь некому смотреть на пленницу, даже крыс и насекомых нет.

Здесь есть только тень и тишина.

Как тихую ночь пронзает молния, так и отчаяние иногда пронзает луч надежды.

Зачем только ей жить?

Жизнь ради жизни, как борьба ради борьбы или боль ради боли.

Не имеет смысла.

Снаружи скрежет — отодвигается засов на двери. Она инстинктивно отодвигается назад, упираясь спиной в холодную металлическую стену, и задерживает дыхание. Долгие годы взаперти приучили ее бояться стражников и избегать даже случайно смотреть на них. Вот и сейчас единственное, что видят ее глаза, — темно-коричневые грубые мужские ботинки, покрытые разводами грязи.

Эмалированная миска со звоном скользит по земле, ударяясь о ногу девушки, и горячая дурно пахнущая жидкость выплескивается вокруг.

— Жри, Кью.

Кью. Когда-то давно у нее было имя, а теперь осталась только одна буква. Q. Она даже уже не помнила, почему охранники прозвали ее так. Как и не помнила своего старого имени.

Нужно было подождать, пока он уйдет, но у нее не было сил. Она накинулась на еду, как голодное животное, за что получила сильный удар шокером. Цепи удержали ее руку от ответного удара. Бессильная злость жгла сильнее, чем боль. Кью действительно напоминала животное. Грязная, вонючая, зажатая в угол. Дикарка. Чудовище.

— Тварь! — это было последнее, что она услышала, прежде чем закрылась дверь.

Голубые молнии скользили по ее коже, вспыхивая крошечными искрами под звук, который был чем-то средним, между шипением и свистом. Потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

Это для твоего же блага. Ты уничтожаешь то, что тебе дорого. Ты опасна, а мы хотим только помочь.

Помочь? Держать ее в подвале — помощь?

Воздух в камере наэлектризовался, и ее волосы стали дыбом. На самом деле использовать силу электромагнитного поля в железном кубе больно. Спустя несколько минут с потолка полилась вода — сработал защитный механизм, чтобы удержать ее. Как будто она хотела отсюда сбежать. Цепи накалились, оставляя на ее коже новые шрамы. Впрочем, их сетка была такой плотной, что невозможно было различить, какие из ее шрамов новые. Единственная тусклая лампочка под самым потолком заискрилась и погасла. Теперь ей придется есть в темноте.

Тарелка ударила током, когда Кью прикоснулась к ней. Нормальная реакция человека на боль — крик и слезы. Кью не умела плакать. Крик — непозволительная роскошь. Поэтому она накапливала злость, ожидая, когда, наконец, сможет ее выплеснуть.

Но даже она не ожидала, что это случится так скоро.

За ней пришли на следующий день. Ключ открыл замок, и кандалы опали на землю, то ли освобождая, то ли обрекая на новую боль. Тут сразу и не поймешь. Впервые за шесть лет она смогла нормально принять душ. И когда прошли две минуты, никто не стал кричать, требуя, чтобы она немедленно вышла. Кью тщательно вымыла голову, с трудом намылив длинные, до самой поясницы, волосы. Из-за плохого питания они были тонкими и ломкими, с рассеченными концами. Некрасивые. Как и ее отражение в зеркале. Бледная, покрытая шрамами кожа, огромные темные глаза, как две бездонные дыры, длинный крючковатый нос. Не такие лица обычно называют красивыми. Не такими любуются, описывая в книгах и изображая на портретах.

Но это ее лицо. Ее тело. Ее голос, хриплый и надломленный из-за поврежденных некогда связок. И все это подчиняется ей.

Вместе с полотенцем она нашла и простую чистую одежду: черные штаны, серая футболка. Кроссовки, чтобы не идти босиком. Непривычное ощущение — снова носить обувь.

Кью в растерянности. Она не знает, радоваться свободе или же огорчаться. Ее бы не выпустили просто так. Не знает, что должна бы чувствовать в этот момент — слишком давно она не чувствовала ничего, кроме физической боли, служившей ей наилучшим ориентиром.

На выходе ее ожидают два охранника. Жестами приказав ей подчиняться, они ведут девушку по коридору. Ориентир — свет в глубине помещения. Подойдя ближе, почти впритык, она понимает, что он идет из кабинета, расположенного в самом конце коридора. Дверь чуть приоткрыта.