Книга 1_Мой ангел-вредитель

— Так значит, вы возвращаетесь домой, чтобы трудиться на благо отечественного здравоохранения? — подвел итог Бенедиктович. — Похвально, похвально. И прославиться наверняка мечтаете?

— Было бы неплохо, — засмеялась я, — но пока хочется просто помогать людям.

— "Чип и Дейл спешат на помощь", — скептически хмыкнул собеседник. — Открою страшный секрет, друг мой Вера, только тсс! Бескорыстие и донкихотство проходят, как осенний грипп, а нежные побеги романтики засыхают где-то месяца за три-четыре. С вами остаются только зарплата, больше похожая на сдачу, да нескончаемый поток больных. Они, к сожалению, неизменны.

"Нежные побеги романтики", как выразился попутчик, завяли давным-давно, а какой-то особой для себя славы я не ждала, да и не хотела. Как выходец из династии медиков (со стороны отца), знала, сколько на самом деле романтики в профессии врача. Есть специальности престижные, а есть вечные. Безумно нужные, но питаемые лишь молодостью и энтузиазмом. Моя специальность из тех, безумно нужных. Но, опять же, всё зависит от того, куда пробьешься.

— Не бойтесь, Евгений Бенедиктович, я не романтик. А вы тоже врач?

— Стоматолог. Официально — сотрудник госучреждения, неофициально — занимаюсь частной практикой. Как и вы, посвятил себя искусству зуболечения по велению души и с тех пор нередко раскаиваюсь в этом. Шанс на удобную нишу в семейном стройбизнесе я благополучно прос...эээ... прошляпил. Юношеский максимализм, будь он неладен! Хотя, — добавил попутчик, хрустя пальцами, — оно, наверное, к лучшему.

Какое-то время Евгений Бенедиктович молча смотрел в окно, где проплывали поля и мелколесья, едва различимые в вечернем сумраке, а потом вдруг поинтересовался:

— Так куда вам, говорите, ехать?

Я назвала.

— Шутите, — утвердительно сказал он, — потому что такие совпадения — это нонсенс! Я еду туда же, и, если чутье меня не подводит, нам по пути не только в город, но и в больницу. Теперь всё понятно.

До того, как в вагонах погасили свет, попутчик успел поведать — правда, без имен, — кучу забавных историй из жизни уже общих коллег. Я смеялась. Не покидало непривычное ощущение, что мы со стоматологом уже сто лет знакомы и просто встретились после долгой разлуки. Глава третья

Друзья познаются в еде

Люблю уезжать, потому что всегда есть куда возвращаться. Люблю возвращаться, потому что всегда есть к кому.

NN.

Кто хотя бы раз путешествовал поездом, тот не понаслышке знает, что выспаться там практически невозможно. Со всех сторон доносится бурчание, сопение, кряхтение, храп разной степени мелодичности. Раз в пять минут кто-то обязательно встает и движется через весь вагон, чтобы хлопнуть дверью в тамбур. Лиц страдающих бессонницей не разглядеть, и на душе становится жутко. Я просыпалась от любого резкого звука, будь то гудок встречного поезда или лязг колес при повороте. Вздрагивала, ложилась на другой бок, отлавливала ускользнувшую подушку и забывалась коротким сном, чтобы через час или два проснуться вновь.

Попутчик не спал совсем. Когда бы я ни открыла глаза, его фигура возвышалась над закругленным белым столиком. Евгений Бенедиктович сидел, подперев рукой голову, и всматривался в мелькавшие огни городов. Судя по кругам под глазами, ночные бдения ему не новы. Бессонница или специфика профессии? Мой отец, например, может ночами не спать: дежурства закалили. Интересно, стоматологи дежурят?

— Евгений Бенедиктович?

— Что? — как ни в чем не бывало, отозвался он.

— А стоматологи дежурят?

Я не увидела — почувствовала улыбку.

— Нет, не дежурят. Смысла нет.

Могла бы и сама догадаться!

— Спите, Вера, спите, — посоветовали мне, — до нашей станции еще далеко.

Я выключилась, точно по волшебству, и не просыпалась до тех пор, пока кто-то не тронул за плечо.

— Вера, просыпайтесь. Доброе утро!

— А? Что? — я замотала головой, отгоняя обрывки сновидений.

— Через сорок минут выходить, — предупредил Евгений и добавил: — Вы часто стонете во сне? Жалобно так. Я уже собирался будить, думал, плохо человеку.

Опять? Преследующая четвертый год беда, с которой я не в состоянии бороться.

— Простите, пожалуйста, — покаялась. — Я что-нибудь говорила?

— Сначала "иди лесом, нехорошая женщина", а потом нечто вроде "темный час перед рассветом, помни", — процитировал стоматолог. — Почти поэзия, особенно про лес.

Остаток времени прошел в умывании, приведении себя в порядок, сдаче белья и подготовке к выносу поклажи. Из всей этой истории с баулами я извлекла ценный урок: впредь, куда бы ни пришлось отправиться, брать с собой только жизненно необходимое. Пожадничала — мучайся теперь. Хорошо Евгению: рюкзачок на плечи, и вперед, а здесь тремя носильщиками не обойдешься!

Сумки мы вытащили. За три ходки, выслушивая нелестное мнение проводниц и пассажиров, но всё же. Пришла пора прощаться.

— Вам точно не нужна помощь? — в который раз спросил вежливый попутчик.

— Нет, спасибо. Меня встретят, — знать бы еще, кто. Элька с папой из-за этого чуть не передрались, мама успела позвонить, пожаловаться.

— Тогда до скорой встречи, коллега. Держу пари, вы станете достойным украшением нашего цирка.

Мы пожали руки и расстались весьма довольные друг другом. Проводив взглядом фигурку с рюкзаком, осмотрелась. Мимо проходили люди, но ни одного знакомого лица я не заметила.

Ох, лучше бы не заикалась! Ко мне бодрым спортивным шагом приближался вчерашний мистер Мускул.

— Какие люди и без охраны! — потер ковшеобразные ладони детина. — Ботаны на выпасе! А кавалер твой где?

— И тебе привет, дядя Степа! Не поможешь?

— Почему нет, помогу, — неожиданно согласился он. — Куда вам, дистрофикам, тяжести таскать?

— Спасибо, — облегченно выдохнула я.

— С тебя шоколадка. Как зовут хоть, языкастая?

— Вера. Сергеевна.

— Толян. Анатолий Геннадьевич.

Подхватив одним махом сумки и чемодан, Анатолий Геннадьевич направился к выходу. Навьюченная пакетами, я едва поспевала следом. Вот это силища у парня! Сидеть без денег не придется: в грузчики возьмут без документов, за красивые глаза и обаяние.

На стоянке приметила знакомый красный фордик с погнутыми номерами, из него выбиралась моя подруга со школьной скамьи Элька Кумачева.

— В багажник всё грузите, — приказала Элла, не сводя серых очей с амбала. — Что не влезет, кидайте на заднее. Куда тебе столько шмотья, Верка? Теть Света сказала, что ты вообще с одним чемоданом, Людмил Борисна ей позвонила и уже отчиталась...

— Элка, тебя не узнать! — воскликнула я, переводя стрелки.

— Ты про платье? — она покрутилась, как балерина. Модное платьице пятидесятого размера трещало на туго обтянутых Кумачевских бедрах, но подруга была в восторге. — Взяла по дешевке, нарадоваться не могу! Порхаю, как бабочка.

Толян звучно хрюкнул. По счастливой случайности его хрюк совпал с хлопаньем багажника, что помогло дяде Степе избежать долгой и мучительной смерти.

— Ну, рассказывай, подруга, — потребовала Элька, когда мы поблагодарили отзывчивого Анатолия и вырулили со стоянки.

— Что рассказывать? — блаженно откинулась на спинку сиденья. Целых десять минут не думать ни о чем...

— Перво-наперво, где такого... гхм... брутального индивида откопала? Только не говори, что сам подошел — не поверю!

— В поезде, — не удержавшись, поведала в лицах вчерашнюю историю.

— Балда, ой, балда-а! — застонала подруга. — Он стопудово клинья подбивал, а ты — "достоинство личности", "банальная эрудиция"! В мужиках главное что? Ум и сообразительность? Ага, щас! В мужиках главное цельность, и чтоб пакеты за тобой таскал. Мы, современные женщины, должны таких ценить, холить и лелеять, а ты...

— Тебя послушай, так Толян — идеал мужчины, — рассмеялась я, прикрывая глаза.

— А что, типичный такой идеальчик! Как по мне, мужик должен быть слегка красивей обезьяны и чуть умнее табуретки. От шибко умных надо держаться подальше. Как представлю, что мой муж будет умнее меня...брр! Аж вздрогну!

* * *

Домой приехали около восьми. Меня пошатывало после бессонной ночи и от бесконтрольной радости. Войти в родную квартиру, обнять родителей, которых не видела больше года, слышать ворчание разбуженной сестренки — вот оно, счастье.

— Возвращение блудной дочери, — прокомментировала Анька и отправилась к себе в комнату, досыпать.

Меня же потащили на кухню, накормили, напоили, а после допросили с пристрастием. Как доехала? Всё ли в порядке? Ничего не пропало? Как там Людочка? А Сашенька? А когда в гости? Автоматная очередь вопросов о моей московской жизни, госах, дипломе, практике... В роли следователя выступала мама, задавая вопросы и сама же отвечая на них. Отец больше молчал, покуривая трубочку, и лишь однажды уточнил:

— Значит, дочка, ты у нас теперь врач? Хвалю. Жаль только, не по моим стопам пошла.

Когда пришла пора задуматься о профессии, без колебаний выбрала медицину. Жаркие споры разгорелись по поводу направления: папа настойчиво посылал в нейрохирурги, а я упорно сопротивлялась.

— Сама подумай! — втолковывал он неразумной дочери. — Направление редкое — раз, зарплата на порядок выше — два, конкурс меньше — три, место в клинике — четыре. Нервы у тебя мои, зрение прекрасное, руки растут откуда надо и голова светлая. Хирург! А в терапию все ломятся, куда не плюнь — в терапевта попадешь!

Спор я выиграла, не мытьем так катаньем, читай: ослиным упрямством. Папа повздыхал-повздыхал и махнул рукой. Теперь он обрабатывает Аньку, но без особых успехов. Вот у кого действительно отцовские нервы, а упрямства и вовсе на пятерых.

— Да она уже спит, Света, — заметил отец.

Я и вправду клевала носом, мечтая поскорей забраться в теплую постель.

— Ох, да что же это я? — суетилась мама. — Ребенок с дороги, а мы ее мучаем. Конечно, иди, отдыхай, Верочка! Тебе постелить?

— Нет, мам, не надо. Сама, — мяукнула я и, с трудом передвигая ноги, поплелась в спальню. Ночь в поезде совершенно выбила из колеи.

Со стоном блаженства рухнула на кровать, такую мягкую и родную. Привычно сунула руку под матрас, извлекая еще школьных времен дневник и старый альбом с рисунками, пролистала пожелтевшие от времени страницы. В Москве я практически не рисовала — банально не хватало времени, — но скучала без любимого занятия. Ничего, еще наверстаю.

Лежать, обняв подушку и вдыхая знакомый аромат лаванды, могла бы сколько угодно, но вскоре в мою обитель ворвалась Анютка.

— Они сказали, что ты спишь, — расстроенно протянула сестрица.

Сделай гадость ближнему — проживи день не зря, ага.

— Ложусь. Приходи минут через пять.

Не спрашивая разрешения, она с разбегу прыгнула на кровать и приземлилась в паре сантиметров от меня. Анька не изменилась: всё та же угловатая девочка-подросток, теперь пятнадцати лет, она выглядела младше своих ровесников. Встрёпанные каштановые волосы торчат в разные стороны (у отца были такие, пока не поседел), худые, как у жеребенка, ноги и розовая пижама с бегемотами и сердечками — подарок бабушки Тани на Восьмое марта.

— И чего ты вернулась? — спросила Анька, почесывая коленку. — Сидела б в Москве со своим Сашкой...

— Я тоже люблю тебя, сестренка, — прицельный поцелуй в макушку.

Она подпрыгнула зайчиком и лягнула меня голой пяткой.

— Фу-у, обслюнявила! Требую свои московские подарки! Кстати, где они?

— В чемодане. Или в сумке, не помню. Хотя-а не исключено, что и в пакете.

— Ты неисправима, — беззлобно отметила сестрица, — как в столице не потерялась — ума не приложу. Тебя же без навигатора из дома не выпустишь.

— А ты, значит, не потерялась бы? — спросила я, прищурившись. Что там Евгений говорил про максимализм?

— Неа. О, забыла совсем, — она хлопнула себя по лбу, — я тут тебе придумала применение: будешь мне справки выписывать и освобождения от физ-ры давать! Каково?

— Размечталась, — показав язык, пинком толкнула ее с кровати, — у меня печати нет, обзаведусь — сообщу. Возвращайтесь через годик-другой, гражданка Соболева!

— Вернусь, — пригрозила Анька. — Ох как вернусь.

Выпроводив нарушительницу спокойствия, я уткнулась лицом в подушку и провалилась в сон. Обыкновенный, совершенно не роковой сон, где я ловила пухлявых бегемотов с Анькиной пижамы и играла на кларнете. На поросшем мхом валуне сидели Толян и Евгений Бенедиктович в одинаковых голубых панамках и резались в "дурака" с теми бегемотами, которых я успела осалить.

* * *

Черный "Ниссан" летел по городу на предельно допустимой скорости... Нет, пожалуй, громкое слово "летел" по отношению конкретно к этому автомобилю было употреблено неверно, и дело тут вовсе не в соблюдении скоростного режима.

Однажды "Ниссан" действительно взлетел путем кропотливых физических расчетов и перекроенного должным образом заклинания левитации, но первый и последний его полет закончился... плачевно. Никто не пострадал, самый жестокий удар пришелся на днище машины и самолюбие ее владельца. Заставить любой автомобиль взлететь, на самом деле, не так уж и сложно, достаточно обладать природными данными, наглостью и творческой жилкой. Куда сложнее заставить его приземлиться.

Миновав светофор, "Ниссан" свернул на улицу Ленина, проехал еще сотню метров и вполз во двор недавно отстроенной девятиэтажки. Дома этого района растут, как грибы после дождя, а заселяются и того быстрее. Еще в июне новорожденная постройка стояла пустой и беззубой, а теперь принарядилась новыми стеклопакетами, веревками с мокрым бельем и чахлой геранью на подоконниках. Центр не знает недостатка в жильцах, на то он и Центр.

В промежутке меж двенадцатью и часом дня большинство дворов пустовали, их основные обитатели: детвора, молодые мамаши с колясками и вездесущие пенсионерки — отсиживались дома, пережидая зной. Солнце висело на небе с утра до позднего вечера, с энтузиазмом бывалого палача раскаляя всё, к чему имели доступ его лучи. Тяжелый знойный воздух впору было резать ножом да раскладывать по тарелкам, как творожную запеканку. Лето заканчивалось — оставался лишь жалкий недельный его огрызок — и потому играло по-крупному.

Выбравшийся из автомобиля субъект не обратил на пекло равным счетом никакого внимания. Покинув прохладный салон, он отыскал нужный подъезд (третий, если считать от магазина "Продукты") и прошествовал к двери. Наперерез ему кинулась лохматая, ошалевшая от духоты собачонка, вторая за утро. Вчера он насчитал восемь штук, но сегодня наверняка будет больше. Не утешает собачья статистика.

— А ну цыть! — цыкнул мужчина. — Тебе слово давали? Вот и молчи.

Собачонка поперхнулась собственным лаем. Ей только предстояло убедиться, что молчание — золото, а дедушка Крылов оборвал басню на самом интересном, коварно приступив к морали.

Квартира тринадцать находилась практически под звездами — этажом выше жила престарелая оперная певица с супругом. На правах старого друга он не стал утруждать себя звонком, просто нажал на дверную ручку и вошел. Прихожая два на два в духе ленивой эклектики застенчиво шепнула, что квартирка из разряда "конспиративных". И месяца не пройдет, как обитающий здесь товарищ вновь ее поменяет. Спрашивается, зачем? Любовь Печорина к конспирации не объяснялась словами, как количество смененных за три года квартир не исчислялось цифрами. Проще не умничать и показать на пальцах: один, два, много. Очень много.