Я тебя рисую

— Хорошо, я обещаю, — улыбнулась я.

Старик вздохнул и снова прикрыл веки, спрятав от меня мертвое море своих глаз.

— Спасибо, — сказал он так, словно это я сделала ему подарок.

И, еще раз кивнув, ушел.

Еще полчаса, и делегация расселась по экипажам и отбыла к границе. А я отправилась в комнату, уже по дороге скинув туфли и стянув изрядно надоевший головной убор.

* * *

После отъезда морских жизнь снова вернулась в привычную колею. С утра я убегала в лес или на озеро и рисовала до полудня, пока не наступала пора идти на занятия. Наставница все еще находила, чему обучить нас с братом, и мне казалось, что даже если я проживу тысячу лет, все равно не успею усвоить все те знания, что желала впихнуть в наши головы Тара.

Сегодня Люк был таким рассеянным, что наставница метко и хлестко обожгла хлыстом его пальцы. Отец был против физических наказаний, но порой, очень редко, Тара все же позволяла себе применить их. Впрочем, наказывать подобным образом могли лишь брата, меня за всю жизнь никто и пальцем не тронул. Люк взвился, очнувшись и выплыв из своего тумана, в котором витал, густо покраснел. Не столько от боли, сколько от негодования. Ну еще бы: его, наследного принца, взрослого парня ударили, словно мальчишку.

Я, не сдержавшись, захихикала и получила от Тары грозный взгляд. Наставница снова посмотрела на красного до багрянца принца.

— Если ваши мысли столь занимательны, может, вы расскажете о них и нам? — сурово осведомилась Тара. Я прыснула в кулак. Конечно, поведает, как же! Да там же из приличного будет лишь имя новой пассии. И то неизвестно. Сдается мне, что братец, дабы не путаться, всех зовет 'моя прекрасная виа', или как-то так!

— Люкреций! Я вас слушаю! — похоже, наставница сегодня была не в духе.

Брат помялся и стал еще румянее. Я откровенно веселилась и наслаждалась его мучениями.

— Ну так что, Люкреций? Вы поведаете нам, о чем размышляли так упоенно, что не услышали ни одного моего слова?

— Я сочинял сонет, — сдавшись, буркнул Люк.

Я хмыкнула. Ну да, как же. Сочинял он.

— И вы даже можете нам его продекламировать? — приподняла Тара тонкие брови, так же, как и я, усомнившись в правдивости ответа.

— Он еще не готов, — не глядя на нас, соврал Люк. — Я не успел, вы меня отвлекли!

— Тогда, возможно, вы соизволите поведать нам самое начало? — не унималась наставница. Брат кинул на меня отчаянный взгляд, но что я могла сделать?

— Слушаем вас!

Глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, брат выдал:

Рассыпав золото по кронам,

Вино разбрызгав по листве,

Приходит осень. Очарован

Весь город ею в сентябре.

Я собираю урожаи

на полях ее любви

Она щедра, как будто знает,

Что дни ее здесь сочтены... *

Люк замолчал, его багрянец спал, и теперь лицо брата сравнялось цветом с оперением голубиной шейки, став таким же сизо-серым. Удивительно, но совершенно спокойно декламируя свои опусы многочисленным придворным дамам, Люк всегда жутко робел, когда их слушала Тара или я. Возможно, наша оценка его творений была по-настоящему важна брату. Но как можно оценить волшебство?

Мы с наставницей молча смотрели, как кружат в воздухе золотые листья клена, как дрожит на них осенний свет. Вдыхали запах уже прелой травы, такой острый, такой бодрящий. Наблюдали, как медленно тает клочок неба, предгрозового, набухшего осенним дождем, а может уже и первым снегом. И ежились, несмотря на летнюю жару.

— Спасибо, Люкреций, — слабым голосом сказала Тара и вздохнула.

Наставница тоже была из созидающих, но вот эликсира ей почти не досталось. И слабый дар она с лихвой компенсировала настойчивостью и упорством. И все же мало кто мог устоять перед чудом истинного созидания.

— Занятие окончено, — сказала наставница и отвернулась. И, довольные, мы с Люком бросились вон, пока растроганная Тара не передумала.

Выскочив за дверь, мы с братом переглянулись и кинулись наперегонки к лестнице.

— Кто последний, тот помет дикой хараши! — объявил Люк. Я фыркнула.

— Братец, тебе что, пять лет? — поинтересовалась я и степенно пошла к ступенькам, гордо задрав подбородок. Люк чуть смутился и пошел рядом.

— И что, пошутить нельзя? — буркнул он. Я проплыла мимо, вздохнула глубже, и как понеслась к лестнице, подобрав юбки! Так что брат, не успев отреагировать, остался позади в мгновение ока! И, взлетев на галерею, захохотала, как сумасшедшая.

— Люк! Ты сам себя назвал пометом хараши! Я все расскажу Мадлен!

— Ах ты, подлая...! — задохнулся от такой наглости братец и кинулся за мной. К сожалению, в коридорах я не могла развить приличную скорость, да и юбки мешали. Так что возле моих комнат Люк меня все-таки поймал, повалил, пытаясь скрутить. Я заорала на весь дворец, обзывая брата совсем не так, как пристало говорить о наследнике престола. Но на наши вопли уже даже слуги не реагировали — привыкли. Да и как не привыкнуть, если мы ругались и орали друг на друга по пять раз в день? И каждый день искренне пытались друг друга прибить.

Только один голос мог положить конец нашей грызне. И он прозвучал.

— Мои дети ведут себя, как два диких волчонка, — вздохнул отец, стоя в дверях покоев Люка. — И вот как мне передавать вам управление королевством?

Брат слез с меня, а я села, сконфужено поправляя юбки и разметавшиеся волосы. Люк снова покраснел. Как девица.

— Прости, отец, — покаялся он. — Я не сдержался.

К чести Люка, он никогда не пытался выставить меня виноватой в наших конфликтах.

— Что вы не поделили на этот раз? — осведомился король.

— Мы разошлись во мнениях относительно принадлежности представителей нашего рода к продуктам жизнедеятельности парнокопытных, — отчеканил брат.

Мы с отцом переглянулись, и я явственно увидела золотой цвет смеха в его глазах. Все же отец слишком любил нас, чтобы долго сердиться. Но для вида он нахмурился и покачал головой.

— И это наследники королевства! Носитесь по коридорам, пугая слуг, и обзываете друг друга так, что уши вянут! Люк, ты наследный принц! Мне хотелось бы, чтобы ты не забывал об этом! Ева... — он окинул меня взглядом и снова вздохнул. — Я хотел поговорить с тобой.

Я присела перед королем в реверансе.

— Конечно, мой повелитель, — и не удержалась. — Что-то случилось?

— Принц Первородных просит позволения приехать, чтобы попросить твоей руки.

— Опять? — в один голос воскликнули мы с братом. Потом Люк начал смеяться, а я возмутилась:

— Папа, сколько можно? Я не выйду замуж за него! Когда... принц уже уяснит это! Я не выйду за него замуж, ни за что!

Люк уже ржал на весь коридор, так что я с трудом удержалась от желания треснуть его по башке. Впрочем, и у отца в глазах промелькнули смешинки. Конечно, историю любви наследника Первородных к принцессе Идегоррии знал уже весь мир! И хохотал над ней! Где это видано, чтобы принц делал предложение уже шесть раз! Получал отказ, но через пару месяцев возвращался снова!

-Ты его что, приворожила? — сквозь гогот выдавил из себя Люк. — Поделись секретом, сестричка, чем ты накормила Арвиэля, что он приезжает снова и снова твоим верным псом, и даже то, что уже стал посмешищем всех родов, его не останавливает!

Я зашипела сквозь зубы, словно рассерженная кошка. Даже отец улыбнулся, не удержавшись, мне же было совсем не смешно. Последний раз я уже объяснялась с Арвиэлем не как принцесса, а как дворовая девка, то есть с воплями, но этот истукан даже в лице не изменился, выслушав мою гневную тираду и почти не завуалированные оскорбления. И единственное, что сказал, когда я, наконец, выдохлась и замолчала:

— Надеюсь, за три месяца вы достаточно остынете, чтобы еще раз выслушать меня, Антарея, — любезно и совершенно спокойно сказал мне наследник Первородных.

И вот, прошло три месяца, и пожалуйста! Арвиэль снова приезжает во дворец!

— Я его убью... — выдохнула сквозь зубы. — Папа! Не пускай его, прошу!

— Милая, я не могу не принять принца Первородных, ты прекрасно это знаешь, — тщательно скрывая улыбку ответил король. — Возможно, ты все же рассмотришь его кандидатуру? Не понимаю, чем он тебе так не угодил... Арвиэль весьма достойный...

— Папа! — завопила я. — Еще одно слово об этом... зануде, и я сбегу к ведьме Миней! И буду жить в ее лачуге! Или обрежу волосы и запрусь в монастыре святителей! Я никогда, слышите, никогда не пойду к древу жизни с принцем! Да лучше умереть! Люк, прекрати ржать!

— Отец, давай отдадим Еву Первородному? — не унимался брат. — Они будут такой чудесной парой! Я даже сочиню оду в честь этой свадьбы! Да что там, все рода будут пить белый мед целый месяц, если наша недотрога все-таки скажет 'да'!

— Дурак! Ненавижу тебя! — прошипела я и, не сдержав злые слезы, резко развернулась и бросила вниз по лестнице.

— Ева, девочка, ну куда же ты? — крикнул король. И тут же сверху раздался голос брата.

— Побежала прихорашиваться перед приездом Арвиэля!

— Люк, перестань...

Но дальнейшее я уже не слышала.

То, что так веселило окружающих, мне совсем не казалось смешным. И этот смех обижал меня. К тому же меня просто бесило, что все так симпатизируют Арвиэлю, а меня выставляют какой-то дикаркой! И когда уже этот зануда поймет и оставит меня в покое!

Я пронеслась через террасу и кинулась к беседке, занавешенной зарослями плетущихся лиан. Эту часть сада я любила больше всего, потому что садовник оставлял ее почти нетронутой, лишь слегка корректируя буйство природы. И вон ту беседку, скрытую плетущимися и дикорастущими растениями, даже нельзя было найти, если не знать, где она.

Конечно, и отец, и Люк были прекрасно осведомлены, где именно я порой прячусь. Так что я села на скамеечку, гордо выпрямила спину и надула губы, ожидая, когда меня найдут и придут мириться. Хотелось, чтобы нашел отец: обычно именно он так и поступал. Находил, щекотал меня, или просто смотрел своими золотыми глазами, и я уже не могла сердиться. И со вздохом облегчения вылезала из убежища.

Но почему-то никто не шел, и, заскучав, я присела на корточки, вытащила из-под скамеечки припрятанный мешочек с мелками, и принялась выводить на досках узоры. Как всегда, увлеклась, так что и не заметила, как пролетело время, только осознала, что проголодалась.

Я вылезла из зарослей и неторопливо пошла по дорожке, представляя, как буду сидеть за обедом с гордым и неприступным видом и, конечно, даже не улыбнусь на подначки Люка и смех отца. Вот еще!

Сад у нас не просто большой — огромный, а эта часть от дворца на значительном расстоянии. И все же... почему так тихо? Я приостановилась, задумавшись. Еще не понимая, что мне не нравится, и настороженно прислушиваясь, пытаясь уловить хоть какие-то звуки. Но дворец замолк, притаился, словно зверь перед прыжком. Странная ассоциация, что пришла мне в голову, заставила поморщиться. Полно, Ева, какой зверь? Полдень, самая жара, вот придворные и разбрелись по прохладным покоям, или сидят в гроте, омываемом хрустальным водопадом.

И все же мне было не по себе. Вспомнилось, как умолкли птицы возле Озера Жизни. В тот день, когда я увидела арманца. Сердце совершило в груди кульбит и затрепыхалось попавшей в силки пичугой. Я неуверенно оглянулась. Что за глупости лезут мне в голову?

И что за странный запах?

Я потянула носом воздух и скривилась. Чем так тошнотворно воняет?

Пошла вперед и вздохнула с облегчением, увидев бирюзовое платье за кустами.

— Мадлен! — позвала я. Любовь девушки к этому цвету уже стала байкой среди виа. Впрочем, голубоглазой брюнетке он действительно шел. Я обошла кусты, продолжая говорить: — Мадлен, представляешь, мне показалось, что наш дворец похож на...

И осеклась. Вскинула руку, прижала к губам. Все же я не зря так хорошо разбиралась в оттенках. И с первого взгляда поняла, что у живого человека просто не может быть такого цвета лица. Я называла его вощаный. Цвет воска. Желто-серый.

Как ни странно, но это первое, что я отметила в неподвижной фигуре девушки. И лишь потом увидела черно-красное пятно, расползающееся по ее платью. И догадалась наконец, чем столь неприятно пахло.

Тошнотворный запах страха и смерти, запах крови.

Я попятилась. Очень осторожно и медленно, словно боясь оступиться или споткнуться. А потом развернулась и бросилась к стенам дворца, чувствуя, как душат еле сдерживаемые слезы, как плывет все перед глазами, а внутри разрастается дикая, неконтролируемая паника и боль. Неестественная тишина, повисшая над садом, уже не казалась мне плодом воображения.

Случилась беда. Что-то страшное и непоправимое, ломающее и калечащее, убивающее. И единственная мысль, которая билась в моей голове — найти Люка. Найти отца.

Я добежала до стены и замерла, пытаясь отдышаться. Все мои инстинкты вопили, требовали спрятаться, убежать, скрыться! Залезть в самую глубокую нору и не высовывать носа до тех пор, пока беда не пройдет стороной, а моя жизнь не станет прежней...

Только где-то внутри себя я уже понимала, что прежней она не станет никогда.

Я выглянула из-за угла, осмотрела витые решетки и распахнутые окна, из которых не долетало ни звука. Притихшие садовые дорожки и белые мраморные ступени входа. Нет, не белые....

На светлом камне засыхали некрасивые кляксы, бурые и черные разводы. Кровь...

Я глубоко, со всхлипом вздохнула и сделала шаг. Но тут же меня прижали к твердому боку, зажали рот рукой. Недавнее воспоминание обожгло, и я взвилась, вцепилась в мужскую ладонь зубами, почти ничего не видя от слез.

— Ева, это я. Не кричи...

Удерживающие меня руки исчезли, и, развернувшись, я взглянула в лицо Люка. Облегчение было таким сильным, что я с трудом удержалась, чтобы не кинуться брату на шею. Но он на меня почти не смотрел. Темные глаза обшаривали пространство вокруг, он схватил меня за руку и потащил в сторону, в густые заросли.

— Люк! Там Мадлен! Она.... У нее кровь на платье... она не двигается... Люк! Мне страшно! Я не понимаю, что происходит... Мадлен, она...

— Тихо, — безжизненно приказал брат, словно и не слыша того, что я говорю о девушке, с которой он провел эту ночь. Люк затащил меня в нишу, скрытую плетущимися растениями, развернул к себе.

— Ева, ты должна нарисовать переход. Помнишь, нас учили?

Переход? Нарисовать?

Я смотрела на него с недоумением.

— Придется на земле, палкой... Ничего подходящего нет...

— У меня есть мелок, — непонимающе сказала я. Люк кивнул. В его застывших темных глазах ничего не отражалось — пустая тьма, без проблесков цветов, черная воронка пустоты. Он кивнул и стал торопливо освобождать от вьюнка стену.

— Рисуй, Ева. Поторопись... Влей эликсира... Больше...

— Люк, что происходит? — чувствуя, как подкатывает к горлу ужас, прошептала я. — Там Мадлен... И кровь... Зачем рисовать? Я не понимаю... Я не умею! Этому учили тебя...

— Рисуй! — сквозь зубы прошипел он. — Быстро!

Я не узнавала своего брата. Смотрела в знакомое лицо, и видела чужака. Словно в его теле поселился кто-то другой, пугающий и... мертвый. Он сжал мне плечи, встряхнул.