Черный завет

Призрачная свобода обернулась усталостью, голодом и жаждой. И уже хотелось лишь одного, чтобы скорей все кончилось. Как угодно. Глаза неумолимо слипались. Да и с какой стати держать их открытыми, если все равно не видно ни зги? Сделав это открытие, Доната действительно закрыла глаза...

-Дура, — цепкие руки подхватили и удержали на ногах. А легкая пощечина привела в чувство. — Нашла когда в обморок падать. Пришли уже, тут ступеньки, осторожно... Хотя тебе...

Доната услышала, как незнакомец махнул рукой.

Под ногами, и правда, обнаружились ступени. Много ступеней, ведущих вниз.

-Подожди, я сейчас. Стой, не шевелись, а то башку расшибешь.

Она послушно остановилась, слушая как незнакомец возится в темноте. Тут вспыхнула лучина и Донате пришлось зажмуриться, привыкая к свету.

Они стояли в каменном склепе. Небольшом, всего несколько шагов в длину и столько же в ширину. Но посреди каменных выступов зияла черная пустота.

-Что это? — не удержалась Доната, хотя поклялась себе не задавать вопросов, пока не сможет обходиться без посторонней помощи.

-Колодец Наказания, — усмехнулся незнакомец. Доната по-прежнему не видела его лица, она услышала, как его рассмешил вопрос.

Так вот что они придумали! Доната застыла, некрасиво приоткрыв рот. Черная дыра затягивала — еще одна сбывшаяся сказка. А она-то смеялась, слушая мать. Да и кто поверит в такое, что провинившегося человека на веревке — вон и железные кольца торчат, еще и покрыться ржавчиной не успели — опускали в колодец и оставляли на целую ночь! Если вина малая — утром доставали живого и невредимого... почти. Мать говорила "жив-то остался, а душа мертва". А если вина большая, то и костей на веревке не оставалось. Доната улыбалась, думая, что мать нарочно рассказывает ей страшную сказку, и потому виду не подавала, что испугалась. Вот Судьба-злодейка и наказание ей придумала, известно — над чем смеешься, на том и ошибешься. Сейчас этот незнакомец — она-то, дура, приняла его за спасителя! — столкнет ее туда, а там уже в непроглядной душной темноте и поджидает ее Ключник. Стоит и ключи свои, что любую душу открывают, перебирает. Только доставать ее оттуда, из колодца, никто не собирается и предстоит ей, пока тело не околеет, у Ключника в прислужницах жить...

Чего еще можно было ожидать от людей! Неужто хорошего? Всё звереют, всё решить не могут как бы убить ее, чтобы мучилась подольше и страдала побольше. Всё кажется мало им, всё мало. Лютый зверь до такого не додумается: подкрадется и горло разорвет, чтобы сразу... А люди... Как в той сказке — еще одна сказка? — что рассказывала мать: прокляли убийцу детей и суждено было ему во веки веков принимать смерть, да каждый день новую.

Так погоди же ты, неведомый "спаситель"! Смешно тебе? У тебя будет время всласть посмеяться! Доната насилу оторвала взгляд от зовущей пропасти. Одни мы с тобой, вот и неизвестно еще кто — кого. Небось, надеялся на то, что немощная она стала — за месяц немудрено изголодаться. Чего ради только понадобилось тащить ее сюда, да к тому же одному, без помощников?

Доната воровато огляделась по сторонам, и как бы невзначай назад. Но на лестнице было пусто. В кромешной тьме ей, конечно, далеко не убежать, а "спаситель", по всей видимости, совсем по-кошачьи видит.

В душе медленно закипала злость. Если не удастся ей столкнуть незнакомца в колодец, то, по крайней мере, с собой его прихватит. Чтоб не скучно было одной Ключнику прислуживать.

-Чего уставилась? — незнакомец стоял на самом краю пропасти. Так удобно стоял, что Доната тоже улыбнулась в ответ. — Нам туда, — он лучиной повел в сторону колодца. — Там нас никто не найдет...

Что-то задело ее в его словах. И уже делая незначительный шажок навстречу, уже проигрывая, как бы его толкнуть, чтобы не зацепил ее с собой, поняла. Он сказал "нас". Нас никто не найдет.

-Почему — нас? — тихо спросила она, тщетно пытаясь проникнуть взглядом в темноту надвинутого на лицо капюшона.

-Потому что я пойду с тобой, — словно того и ждал, быстро ответил незнакомец.

-Туда? — она посмотрела вниз, но свет лучины освещал только железный обод, проходящий по краю колодца.

-Туда, туда, — вздохнул он. — Долго стоять будешь?

-Ты что, убил кого-нибудь? — выдохнула она, пораженная страшной догадкой.

-Почему — убил?

-Тебе-то за что такое наказание?

-Что ты имеешь в виду?

-Я имею в виду колодец, — терпеливо объяснила она, удивляясь его недогадливости.

-А, это... Я никого не убивал.

-За что же страдать будешь? Там же Ключник — ему без разницы...

-Нет там никого Ключника, — твердо сказал он. — Так идешь?

-Куда?

-Очень смешно, — вдруг разозлился он. — Я посмеялся бы. В другое время.

Он занес ногу над пропастью и опустил вниз. От неожиданности Доната вздрогнула, но незнакомец остался стоять на каменном выступе.

-Здесь лестница... Правда, одно название, так, камни выпирают. Но по ним можно спуститься. Да не бойся ты, я недавно спускался.

Но чем дольше он говорил, тем яснее она понимала: ни за что она туда не пойдет.

-Ну? — он опустился в колодец по плечи и поднял лучину над головой. — Ты идешь?

Она мотнула головой из стороны в сторону.

-Как знаешь, — легко согласился он и исчез из виду, унося с собой свет.

Если бы он стал ее уговаривать, возможно, она на самом деле поднялась бы наверх и пошла бы прочь. Но та легкость, с которой он согласился, тут же заставила ее поменять решение. Особенно, когда она представила себе, как будет искать дорогу и как легко ошибиться в полной темноте и оказаться рядом с деревней. Вот посмеются над ней, когда снова поймают!

Первый каменный выступ был еще виден, когда она наступила на него ногой, пробуя на прочность. Срывая ногти, она судорожно цеплялась за трещины в сырой кладке колодца, готовая в любой момент скользнуть вниз.

-Осторожно, ты, — долетело до нее снизу. — Оступишься — и поминай как звали. Здесь дна нет...

Она поверила ему сразу.

-Куда же мы идем? — хриплый голос потерялся в глубине пропасти, готовой принять новую жертву.

-Здесь боковой ход в подземелье — туда и идем. Немного осталось...

С великой осторожностью переступая с очередного выступа на следующий, Доната думала только об одном: что она будет делать, если ее схватит за горло Ключник, своими мерзкими бесконечно длинными пальцами...

-Нравится? — спросил он.

-Нравится, — Доната глупо улыбалась, сидя на соломе, укрытой войлоком. Она выпила целый кувшин воды, заботливо предложенный незнакомцем. С одним беспокойством было покончено. От куска хлеба, протянутого ей, она отказалось. Вода заполнила в ее желудке все пустоты и для пищи там не осталось места.

Небольшую круглую пещеру хорошо освещал факел, предусмотрительно пристроенный незнакомцем в трещине каменной кладки. Рядом с подстилкой, на которой сидела Доната, лежали какие-то вещи, наполненный мешок, поодаль стояли у стены несколько кувшинов и глиняные фляги. Тут же на видном месте лежали заготовленные факелы и кресало с огнивом.

-Очень нравится, — еще раз подтвердила она.

Незнакомец довольно хмыкнул и снял капюшон.

Она его узнала. Но не потому, что ей запомнились какие-то особенные глаза, или нос. Она узнала его по светлым вьющимся волосам, тотчас рассыпавшимся по плечам. И так же, как в тот раз, у реки, в первый миг приняла за девушку.

Он молчал, довольный произведенным эффектом. Она тоже. Оказывается, люди бывают даже красивыми, когда их лица не искажены ненавистью. Парня не портил свежий шрам, тонкой розовой полосой тянувшийся от левого виска вниз по щеке. Оказывается, у людей бывают открытые карие глаза, не прищуренные в ледяной злобе и губы, которые не ухмыляются, а улыбаются. Так, что хочется улыбнуться в ответ.

-Рука зажила? — невпопад спросила она.

-Ага, — он тряхнул русыми кудрями, отгоняя неприятные воспоминания. — Звать-то тебя как?

-Меня — Доната. А тебя?

-Зови меня Ладимир, — сказал он и почему-то отвел глаза в сторону.

У нее невольно сложилось впечатление, что на самом деле у него другое имя, но в ближайшее время — пока длится их общение — он согласен откликаться на "Ладимира".

-Ну вот, — он удовлетворенно кивнул головой. — Теперь мы квиты. Ты меня спасла, я — тебя.

-Спасибо. Только теперь мне кажется — это я тебе должна. Пошел против целой деревни... да и в колодец... со мной полез.

-Ага, — весело согласился он. Как будто лазать в колодец для него — сплошное удовольствие.

Она коротко вздохнула.

-Тебе, наверное, уходить надо, а то кто-нибудь хватится меня до времени — такое в деревне начнется...

-Ага, — снова согласился он.

-Ну что ж, — с расставанием лучше не тянуть. — Прощай. Зачтется тебе доброе дело. Спасибо еще раз.

-Пожалуйста. Только я никуда уходить не собираюсь.

-Как это? — она опешила. — Они же догадаются! Тебя же будут искать... и меня.

-Будут. Но не найдут.

-Так, — до нее с трудом доходил смысл разговора. — Ты... значит, действительно, кого-то убил.

В ее понимании только этот страшный грех мог заставить человека добровольно пожертвовать родным домом, любовью матери, и обречь себя на скитания. Если терять нечего — то, нечего терять.

-Почему сразу — убил? — он недоуменно пожал плечами и с его лица медленно сошла улыбка. — У меня отец умер, — как решила Доната, невпопад сказал он. — Сегодня... Вчера вечером.

Значит не показался ей вечерний плач по покойнику.

-Сочувствую.

-И я тебе, — он посмотрел на нее странным тяжелым взглядом.

-Все равно, — она нахмурилась, — не понимаю: какая тут связь?

-Такая. Отец умер. Перед смертью Истину сказал... Мне, — тусклый безжизненный взгляд скользнул по лицу Донаты, как ножом оцарапал.

-И что?

-Что — что? Перед смертью сказал Истину мне. Что тут непонятного?

-Все тут непонятное, — она начала медленно закипать. Не хочет говорить — никто его за язык не тянет, но зачем душу выматывать?

-Ладно... Интересно тебе, что сказал... Всем интересно, — он передернул плечами и тихо заговорил. Больше для себя, чем для Донаты. — Мог ведь сказать что угодно: гору золота, новый дом, здоровья для матери... в конце концов... А он, — голос его прервался. Он помолчал, собираясь с силами. — Сказал: всю жизнь ходить тебе по дорогам, не зная покоя... Вот так, Доната, вот так. Легко, думаешь, смириться с Истиной? Я ведь как все хотел... семью, детей... Как обухом по голове, — он прикусил нижнюю губу и стал совсем молодым: года на два старше, не больше.

Донате вдруг захотелось его поддержать.

-Плюнь, — веско сказала она. — Какое дело тебе до отца, раз он так с тобой обошелся. Живи, как знаешь...

Ее перебил его взгляд. Иными словами, он смотрел на нее как на умалишенную. Донате стало не по себе и она поспешила добавить.

-Может, не взлюбил тебя покойник и пожелал злого. Его зло к нему же обернется, даром что после смерти. Мало ли какой старик на старости лет из ума выживет, сболтнет лишнего. Скажет: что б ты сдох. Старческий ум слаб — старик уже и сам не рад, а за себя не отвечает. Что же ты, пойдешь и сдохнешь?

Его взгляд стал выражать и вовсе что-то неприличное. Как будто у нее носу выросла бородавка невиданной величины.

-Ты что, с дерева свалилась? — по-простому предположил он.

-Почему сразу с дерева, — буркнула она, и тут же обдало ветром воспоминаний: стоит она на толстой ветке у самой кроны, а вдали встает роскошный огненно-оранжевый диск Гелиона.

Но тут Ладимир заговорил и простое устройство знакомого мира перевернулось для Донаты с ног на голову.

4

Теперь оставалось недоумевать, почему мать ни разу не обмолвилась об истинном устройстве мира. Не знала? Нет, она не могла не знать. Она ведь так и сказала перед смертью, дай Свет памяти... "Я не мать, чтобы пожелать тебе вечного счастья". И Доната нисколько в том не сомневалась, что будь она ее настоящей матерью, непременно пожелала бы счастья. Она — Кошка, а не какой-нибудь человек, который перед смертью собственному сыну желает "не знать покоя".

Теперь становилось понятным и бережное, чтобы не сказать больше, отношение к старикам, и злорадные слова знахарки Наины "захочешь проклятье наслать перед смертью и ничего у тебя не получится — родственников нет".

Рассказу Ладимира Доната поверила безоговорочно. Многое становилось понятным. Одновременно простым, сложным и... страшным.

Последнее слово умирающего, адресованное близкому родственнику становилось Истиной. Становилось его судьбой, его счастьем или проклятьем. Далеко не каждому случалось изречь Истину. Иные умирали молча, иные болтали неумолчно, но перед смертью на них так и не сходило Озарение, позволяющее изречь последнее слово, или Истину.

Бабашку Ладимира считали склочной старухой. Перед смертью за ней бегала вся семья, выполняя ни то что желание — любой каприз. Боялись, скажет такую Истину, что не поздоровится. Старуха болела долго, угрозами близкого проклятья измучила всех — да во многих семьях так и бывает. Пугала сильно. Бывало, поймает маленькую сестренку Ладимира и шепчет ей на ухо: скажу Истину, так вовек замуж не выйдешь, старой девой останешься, будут от тебя мужики как от прокаженной шарахаться. Сестренка слезы сдерживает, а старуха смеется. Мать Ладимира только что ноги ей не мыла да воду не пила — за детей боялась. А перед смертью на старуху Озаренье нашло и сказала Истину — матери Ладимира досталась. Жить тебе, Магда, долго и ни разу болеть не будешь. Сказала и умерла. С тех пор мать Ладимира ни разу и не болела, избавилась и от тех хворей, что с юности ее мучили.

У соседей по-другому было. Девчонка у них, дочь Мокия, маленькая умирала. Ее в лесу Кошка задрала... А может и не Кошка, раньше-то считалось обычные лесные кошки на нее напали. Девчонка мучилась сильно. И знахарка ее не спасла. Сохнуть стала, почернела вся. А ночью Озарение на нее нашло и сказала Истину. А дело, надо сказать, летом было. Мама, говорит, порадуешься завтра, выйдешь во двор — а там снег. Наутро деревня просыпается — кругом снег лежит, белый пушистый. Радость была детворе. А мать ее говорит: привет вам от доченьки моей.

Вот и Наина. Никаких таких способностей, чтобы знахаркой быть, у нее не было. Сестра ее в тяжелых родах умирала. Ждали, про новорожденную Истину скажет, а она сестре говорит: будешь знахаркой великой, только ослепнешь навсегда. Наина, когда услышала в голос выла — зрение отдать за дар Тайный — еще поищи охотников.

А у Родимира, что через два дома живет удивительное случилось. Брат у него был, только с ранних лет в семье не жил. Сорвался с места и уехал с торговым обозом в город. С тех пор ни слуху о нем, ни духу. Поговаривали, правда, к разбойникам подался, но доподлинно никто сказать не мог. Много лет прошло, уже и Родимир стал забывать, что у него брат был. И вот, представь себе, просыпается он однажды, а на столе сундук кованный стоит, а в нем золотишка видимо-невидимо. Серьги женские, браслеты, кольца, словом, побрякушки разные. Хотел от деревни утаить, да баба у него болтливая, Пистемеей зовут. Проболталась. Наина говорит, если б вся кровь, что за то золото пролита, выступила бы на нем, так захлебнулся бы Родимир в избе своей.