Изгнанница

Кошмарных снов.

3

Крупная черная ягода манила своей доступностью. Темно-зеленые мясистые листья расходились в стороны. В центре на ярком желтом ложе покоилась ягода. Волчий глаз. Не удержавшись от соблазна, Лорисс присела на корточки перед гостеприимно раскинувшимся низкорослым кустом. Заморыш сердито засопел и острым когтем царапнул Лорисс по шее. Не больно, так, для острастки, дескать, я только устроился. Лорисс провела пальцем по черному плоду. Вот так: любоваться можно, трогать можно, а есть нельзя.

Еда Лорисс мало интересовала. Тем более что сегодня днем ей повезло. Она набрела на полянку, сплошь заросшую кустами сладкой красной ягоды. Соберика оказалась настоящим подарком потому, что собирать ее не составляло никакого труда. Стоило тронуть низкорослые кусты, как созревшие ягоды осыпались на землю. Оставалось только протянуть ладони. Слава Свету, соберика созрела, иначе колючие кусты не отпустили бы ягоды так легко. Она вполне оправдывала название: соберика, собери-ка. Двух полных горстей, с горкой, Лорисс хватило, чтобы утолить голод.

Ближе к вечеру Лорисс почувствовала острый приступ жажды, но и тут удача ей улыбнулась. Она села отдохнуть на поросшем сизым мхом пеньке, опустив Заморыша на землю.

Как только тело обретало относительный покой, в голове становилось тесно от мыслей, которые она так безуспешно гнала. Мысли были отрывочными, как разноцветные бусины, для которых еще не существовало нити, что свяжет их воедино. Сначала она думала о том, что оказалась редкой трусихой, и сбежала из деревни, так и не найдя мать. Сколько Лорисс не пыталась, так и не смогла толком объяснить, что заставило ее так поспешно убежать в лес. Да и теперь, память с готовностью откликалась, предлагая на выбор любое воспоминание, связанное с прошлым. Но стоило представить себе возможное возвращение в деревню, как голову словно сжимали тиски. Лорисс вспомнила Эрика, вспомнила Борислава. Потом она вспомнила Алинку, но не ту, мертвую, а живую.

Рука непроизвольно дернулась к нашитому на плахту карману, где лежал найденный оберег.

Потом мысли потекли в несколько ином направлении. Оглядываясь назад, Лорисс пыталась оценивать то немногое, что попало в поле ее зрения. Была ли какая-то цель у тех, кто напал на деревню, или то была стая озверевших от запаха крови демонов, порвавших все препоны и вырвавшихся на свободу, она не знала. Возможно, кому-то посчастливилось остаться в живых. Раз Лорисс не видела мертвой матери, возможно, она жива. Вот только посчастливилось ли?

Лорисс прикусила губу: вполне обнадеживающая с виду мысль извернулась и явила двойное дно. Мучительный вопрос, что лучше, смерть или рабство, поверг Лорисс в состояние шока. Много лет в деревне о рабстве ничего не слышали. Мама ни о чем подобном не рассказывала. А вот дедушка...

Старожилы поговаривали, что раньше, до того как Рихард Справедливый объединил провинции в Королевство Семи Пределов, все было по-другому. Сведения, доходившие до деревни о большом мире, были скупы. Да и откуда им было взяться? До ближайшего города — Славля — три дня пути, в лучшем случае. Уж, конечно, не пешком. Крайне редко в город выбирался кто-нибудь из мужчин, чаще всего Борислав. Раз в год приезжали сборщики налогов, и несколько раз торговцы. От них деревенские жители три года назад и узнали, что Рихард Справедливый, правивший более сорока лет, умер. Правда, о том что он не оставил наследников известно было давно. Так что же? Борислав говорил — а он побывал не только в Славле — что совет из семи Наместников, каждый из которых отвечал за свою провинцию, оказался на редкость удачным решением. По закону, глава совета избирался всеми Наместниками. Сразу после смерти Рихарда Справедливого был избран тот, кто пользовалась всеобщим уважением — Сигмунд. Позже к его имени молва присоединила и уточнение — Добрый.

Это были общие представления о Королевстве Семи Пределов, которые в деревне знал каждый ребенок. По крайней мере, такой порядок вещей поддерживал привычный уклад, и в большом мире царил покой.

Но если быть честной перед собой, то шестнадцатилетнюю Лорисс интересовали совсем иные вопросы, к устройству Королевства не имевшие никакого отношения. Подружки, насколько серьезно относится к ней Эрик, новые наряды, запасы на зиму, милость Лесного Деда...

Да мало ли, что может интересовать девушку в мире, где все принадлежит ей!

Старик Ефимий, правда, помнил еще те времена, когда в каждой из семи провинций правил свой барон. И тогда, в отсутствии Законов, жизнь в провинции зависела от личных качеств барона. Он устанавливал порядки, нередко насаждая их по деревням мечом и кровью.

Сидя у камелька, когда наступал сезон короткой зимы, старик рассказывал о кровавом бое у Северного Замка, где сошлись два войска: с одной стороны те, кто поддерживал власть Рихарда ... тогда еще просто Рихарда, а с другой — его противники. Ефимий всегда уточнял, что барон Веррийской провинции, в чьи владения и входила деревня Зарница... дай Свет памяти, как там его называл дед Ефимий? А, Сергий Удачливый! Так вот, этот барон, воевал как раз на стороне новоиспеченного Короля.

С тех пор много воды утекло. Королевство Семи Пределов процветало, тщательно оберегая свои границы от набегов южных Степных народов, а свою веру от вмешательства миссионеров. На западе Королевство омывал безграничный Синий океан. Считалось, что никому еще не удалось достичь его берегов. На востоке — высились горы, через которые был проложен знаменитый Восточный тракт. За горами, по слухам, кого только не было! Бабушка рассказывала о людях с двумя головами, о загадочных демонах — инкубах, о маленьком народце — кобольтах... Да мало ли о ком?

Существовали ли они на самом деле? Неизвестно. Во всяком случае, в свои шестнадцать лет Лорисс ничего не слышала о человеке, лично знакомом с подобными диковинами. Все эти рассказы для нее были чем-то сродни рассказам о Полуночной Невесте, Белом Принце, Девочке-у-Дороги, Видевшим Свет, Непослушной Оне, Марах-морочницах, Мусорщике... Всех и не упомнишь. Так вот, поди ж ты, они живут себе там, где нас нет, а мы здесь, где нет их. И никто никому не мешает. А на севере? Царство вечной Зимы — выживают там только немногочисленные племена Северных людей: огромных, поросших густой шерстью.

Кому понадобилось разрушать такой прекрасный, такой устоявшийся, такой понятный мир?...

Раздумья были прерваны самым пугающим образом. Буквально в нескольких шагах от Лорисс кусты зашевелились. Она вздрогнула всем телом и затравленно огляделась по сторонам в поисках Заморыша. Нет, помочь он не мог, но с ним не так страшно было умирать.

Невысокие кусты раздвинулись, и показался мокрый пятачок Заморыша.

-Заморыш, — счастливо улыбнулась Лорисс, — ты напугал меня.

Она подошла к нему, взяла его, мокрого, на руки и тут только заметила, что в зарослях ядовитого Кукольника пробивался к свету родник.

-Пью воду, благодарю Деда, — прошептала Лорисс и села на землю. Ладонью, сложенной лодочкой, она зачерпнула обжигающе холодную воду. Глоток за глотком она пила сладкую родниковую воду, пока не онемели губы.

Жаль, что нельзя было взять воду с собой. Да ничего, будет Лесной Дед к ней милостив, наведет еще на один ручеек. А не будет...

А не будет, и ручеек ей не к чему.

В этой стороне подлесок был редким, а земля сухой. Лорисс никогда не думала, что в лесу так пустынно. Нет, стоял оглушительный шум: стрекотали кузнечики, высоко в ветвях деревьев, и пониже, в кустах, пели разноцветные птицы.

Но вот, что касается животных побольше... Где лисы, волки, медведи, не говоря уже об оленях, косулях, кошках, наконец? И маленьких, и покрупнее? В прошлое время, ни один поход за ягодами, грибами, лекарственными травами, не проходил так гладко. Они с девчонками предпочитали, правда, не эту, а восточную часть леса. Там лес был еловым, с сухой землей, смешанной с песком. И несмотря ни на что, ходить по лесу приходилось с оглядкой. От кошек спасал кожаный мешок с корнем чертошника. А вот от псовых лисиц, волка, или рогатого оленя во время брачных игрищ спасало только одно: бегство.

Если не с дикими зверями, то всегда существовала опасность столкнуться лицом к лицу с Лесавками — озорными детьми Лесного Деда и Лесуньи. Мелких пакостей, например, грозно заскрипевшего дерева — вот-вот упадет — можно было не опасаться. Но если втемяшится в голову Лесавки желание поводить тебя по лесу да и вывести на того же волка, особенно если к тому времени ты уже оказалась на порядочном расстоянии от дома?

Кроме Лесавок следовало остерегаться и духов старых деревьев, тех деревьев, которые никогда не рубили. Считалось, что старое дерево обладает душой, и поэтому нужно дать ему возможность спокойно умереть от старости. Но ведь деревья тоже были разными, равно как и их души. Одно дело огромная разлапистая ель, для которой люди представлялись лишь одной из разновидностей тех же лесных кошек. Равнодушная ель погружалась в собственные размышления, до суеты людей ей не было никакого дела. И совсем другое — злопамятный красный клен, у которого когда-то в молодости мальчишка срубил ветку, чтобы сделать себе лук.

Как-то Лорисс довелось увидеть духа ели. Старик Ельник, состоящий из клочьев удивительно плотного тумана, натужено пыхтя, прошел мимо нее. Хорошо еще — не сквозь! И исчез, потерявшись в густых лапах ели, раскинувшихся от ствола на добрые три косые сажени...

Праздничные ботинки, которые Лорисс специально надела первый раз для встречи с Белым Принцем, первое время натирали ноги, но скоро разносились. Свиная кожа размялась, и теперь волей-неволей приходилось думать о том, что произойдет, когда они разваляться. Ответ напросился сам собой. На третьи сутки, Лорисс поняла, что, судя по положению Гелиона на небосводе, она движется в строго определенном направлении: на запад. Скоро она выйдет к реке с задорным названием Кружевница. А вдоль реки и до соседней деревни — Близнецы — рукой подать.

Ближе к вечеру деревья внезапно расступились, и перед изумленным взором Лорисс предстала бесконечная, теряющаяся в дымке роща Вербных деревьев. Никогда еще ей не доводилось видеть столько высоких стройных деревьев. На тонких ветвях не было листьев. Длинные сережки свисали до самой земли. Ярко светил Гелион, и от ровных, ослепительно белых линий зарябило в глазах. Прямые стволы, тонкие ветви, длинные сережки, покрытые белым пухом, все сплеталось в диковинный узор. От малейшего дуновения ветра пух отрывался и летал между деревьями. Вот установилось короткое безветрие, и пух, на миг зависнув в воздухе, падал на землю, застилая ее белым ковром. Стволы Вербных деревьев терялись вдали, и, казалось, нет у рощи ни конца, ни края.

Трава здесь не росла, ступать по свободной от растительности земле, к тому же устланной белым пухом — что может быть приятнее? Лорисс поспешила вернуться в спасительный лес. Сережки висели так плотно, а пуха было так много, что подуй ветер сильнее, она рисковала бы задохнуться в белом вихре, который в отличие от снега не таял на лице. Все это можно было пережить, но пух обжигал и от ожогов предстояло долго лечиться. Если удавалось выжить...

Гелион клонился к закату. Необходимость поиска ночлега сводила Лорисс с ума. Она сидела на поваленном дереве. Уставшие от красок летнего леса глаза не без труда отыскали в густой траве землеройку. Безучастно наблюдая за тем, как та возится с убитым кузнечиком, Лорисс слушала как Заморыш шумно пыхтит за ухом.

Что заставило ее поднять голову, Лорисс не знала. Они появились внезапно, ниоткуда и прямо у нее на глазах. В красном свете заката отчетливо выделялись белые обнаженные тела. На вздувшихся буграх мышц блестели капли пота. Пух, долетевший сюда от Вербных деревьев кружился у их ног.

Мары-морочницы.

Лорисс вскочила, но не успела сделать и шага, как парализующий волю страх пригвоздил ее к месту. Ей бы шептать слова наговора, отгоняющего мороку, ей бы молить о помощи — если девы недавно стали морочницами отпустили бы, смилостивились! Ей бы поминать усопших родственников — глядишь, заступились бы. Ей бы бежать без оглядки, лихорадочно отыскивая свободную от подлеска тропу!

А вместо этого она стояла возле поваленного дерева, удерживая крупную дрожь, что била тело.

Мара, что шла первой, не отрывала от Лорисс пронзительных черных глаза. Белое лицо пугало совершенной красотой. Если бы не змеи мышц, что перекатывались под белой кожей, она сошла бы за женщину. Босые ноги смяли высокую траву, намертво втоптав ее в черную землю. Мара остановилась, настороженно вглядываясь в Лорисс. Две другие ночные девы послушными белыми тенями замерли рядом. Мара повела носом, словно от Лорисс исходил сильный запах. Потом она улыбнулась, показав красные в свете Гелиона зубы. Ночные девы разомкнули сведенные на груди руки и двинулись следом.

Долгое мгновенье Мара разглядывала трясущуюся от страха Лорисс. Дева медленно подняла голову, так, что стал виден красный круг шрама, опоясывающий мощную шею, и рассмеялась.

В гулкой вечерней тишине, ее смех не подхватило эхо. Хриплый звук растаял без следа, стоило Маре умолкнуть. Белые плечи еще сотрясал беззвучный смех, а Лорисс уловила отзвуки мыслей, что затерялись где-то в глубинах сознанья: последний шанс она упустила. Сейчас Мара перережет ей горло — зачем ей нож? — страшные отточенные когти привыкли рвать на части обреченную жертву. Знать, вечно Лорисс суждено белой тенью во плоти бродить по лесу, выискивая одиноких путников, погружать острые когти в желанную плоть, чтобы впитать в себя последний вздох, способный дать больше, чем жизнь. Убить, чтобы продолжить то, что не называется жизнью после смерти, но называется смертью после жизни.

Мара не торопилась. Она словно разгадала, что Лорисс не способна оказать ей маломальского сопротивления. Ночная дева остановилась в нескольких шагах и морок, которым она прикрывалась, сошел с нее, как пенка с кипяченного молока.

Мара был стара. Лорисс заставила себя смотреть на то, как проваливается на прежде красивом лице носовая перегородка, как морщится кожа, а желтыми мутными каплями вытекают глаза, оставляя глазницы пустыми. Шрам на горле более не стягивал края кожи, они разошлись, обнажая черную плоть. Голое тело высохло, но на костях по-прежнему змеились мышцы. Морок исчез и перед Лорисс стояла ночная дева. Стояла не роскошной женщиной с упругим телом и крутыми бедрами, стояла в худшем своем проявлении.

Это могло означать только одно.

Конец.

Ожидая острой боли, в дикой судороге Лорисс сжала хрупкое тельце Заморыша, впилась ногтями, захватывая в густой шерсти кожу. И тогда он закричал. Тонко и пронзительно. От его крика дрогнуло тянувшееся к Лорисс высохшее безглазое лицо. Невзирая на боль, на то, что оставляет клочки шерсти в судорожно сведенных руках, Заморыш вырвался на свободу и метнулся вглубь леса.

Мара открыла рот в безмолвном крике, обнажив черные пни зубов. Она хрипела. Хищные когти сжались в кулаки, разрывая собственную кожу. К ней на подмогу рванулись две девы, стоявшие поодаль.