Перемирие

Иветта вся вспыхнула. Ольса удивленно вздернула брови, но ничего не сказала, кивнула мне на прощание и увела девочку из комнаты.

Как только за ними тихо закрылась дверь, я вскочила с кровати, скидывая с себя одеяло. Каждое утро, вылезая из теплой постели в этот холодный северный воздух, я чувствовала то же самое, что чувствуешь обычно в солнечный жаркий день, прыгая с крутого берега в прохладную речную воду, когда вода холодом обжигает разгоряченную кожу.

Натянув только штаны и безрукавку, я отправилась на педагогическую практику. Пора бы научить мальчишку вести себя прилично. По ледяному коридору я пролетела в единый миг, едва касаясь пола босыми ногами, и распахнула дверь в комнату, выделенную остальным Охотникам

Эта комната очень отличалась от той, что предоставили мне: во всех военных крепостях очень тонко чувствуют различия в социальном положении, здесь никому не придет в голову поселить командира и подчиненных в одинаковых условиях. В этой комнате не было ни ковров, ни дорогой мебели, и вообще она имела вид нежилой, употребляемой только для простых, не имеющих высокого положения гостей. На окнах висели простенькие зеленые шторы. Стены были выкрашены желтоватой светленькой краской; той же краской крашенный пол был замусорен и грязен, валялись нечищеные сапоги, мечи, сбруя и прочая дребедень. В этой комнате устоялся уже свой, особенный запах: смесь из запахов кожи, конского и человеческого пота. И этот запах, и вид пяти кроватей с маленькими некрашеными тумбочками у изголовья напоминал мне казарму.

Я остановилась на пороге в полутьме (шторы были все задернуты, и только оплывшая за ночь свечка чадила на крайней тумбочке), слушая звук дыхания пятерых спящих мужчин. И как всегда, когда я входила в эту комнату, так напоминавшую мне казарму, меня охватила легкая тоска по югу, по моей привычной жизни. Мирный, богатый, "благословенный" (как говорили обычно) Север страшно наскучил мне за прошедшие три недели. Ах, как я хотела вернуться на юг, на Границу, покончить поскорее с этим непонятным, до смерти надоевшим мне тайным заданием и вернуться — домой.

Крупный широкоплечий кейст лежал на крайней кровати, уткнувшись в подушку кудрявой светлой головой. Руки его свисали по обе стороны кровати. Услышав, как я вошла, он приподнял взлохмаченную голову (на лоб свисали намокшие от пота, завивающиеся пряди) и сонно посмотрел на меня, но я сделала отрицательный жест, и он снова закрыл глаза и опустил голову в подушку.

Воины бы все повскакали при моем появлении, но Охотники — вроде бы и не воины. Своего врага мы чуем не зрением, не слухом, и потому на пустой шум реагировать не приучены. Даже мерд присутствие Воронов за лигу распознает...

На трех следующих кроватях спали адраи, братья-близнецы из Южного удела, неотличимые друг от друга, как три горошины. Смуглые, черноволосые и маленькие, они спали, одинаково завернувшись в одеяла и повернувшись на правый бок; гладко причесанные головы спокойно лежали на подушках. А с другого края, на последней кровати у стены храпел мерд, шестнадцатилетний парень, единственный рыжий в моей команде. Он лежал на спине, подмяв под себя подушку и спустив рыжую голову ниже подушки на сбившуюся, смятую простыню; одеяло сползло на пол, открывая мальчишескую безволосую грудь. Примерившись, я пнула его в бок. Мальчишка испуганно подскочил на кровати, блестя на меня сонными глазами.

— Я жду тебя в своей комнате через полчаса, — сказала я шепотом, — и не вздумай опоздать.

Через двадцать минут мерд неуверенно постучал в мою дверь. Я была уже полностью одета, причесана и стояла у окна, скрестив руки на груди. Приходившая горничная уже заправила постель, заменила свечи в подсвечниках и принесла теплой воды.

Мерд вошел и остановился у двери.

— Сядь, — сказала я ему.

Мерд послушно сел на край кровати и сложил руки на коленях, обтянутых кожаными штанами. Это был высокий для своих лет, крупный, даже, пожалуй, толстый парень. Он был меньше в размерах, чем кейст, например, но он явно обещал вырасти еще. У него были темно-рыжие, морковные волосы и рыжие глаза, застенчиво глядящие из-под рыжих бровей. Лицо у него было круглое, все целиком конопатое, и еще у него ужасно торчали уши. Одевался он по-каргски, в свободные штаны из коричневой кожи и в светлую кожаную подкольчужную рубаху с треугольным вырезом, и, так же, как Вороны, носил обычно узкий кольчужный жилет с поясом из металлических колец. И застенчив он был до ужаса; было, конечно, от чего. Мало того, что ему исполнилось шестнадцать лет уже после Перемирия, и он так и не успел побывать в настоящем бою, так я еще и застукала его в Веселом квартале, когда он пытался потерять девственность, и отправила его под арест вместе с кейстом, руководившим мальчишкой в сложном мире продажной любви. Честно говоря, терпеть не могу эту особенность мужчин, эту их страсть к подобной любви и подобным женщинам...

— Только что ко мне приходила Зеленая властительница. И знаешь, что она сказала мне? Нет? Она сказала, что ты приставал к ее горничной.

— Я...

— Я не собираюсь выслушивать твои оправдания, — сказала я, перебивая его, — Не собираюсь тебя наказывать. Но я требую, чтобы подобных историй больше не было. Мне — проблемы не нужны. Тебе, надеюсь, тоже. Или нужны?

— Нет, — сказал он, не поднимая глаз.

— Учти, я больше предупреждать не буду. Еще раз повториться нечто подобное, и в моем отряде ты выше мерда не поднимешься. Мне не слишком-то нравиться решать твои проблемы, ясно? Я не обязана это делать, ты уже не в детских казармах, теперь ты сам за себя отвечаешь...

И вдруг я замолчала. Я что-то почувствовала, какую-то смутную тревогу. Словно туго натянутая струна мелко задрожала у меня внутри. И тут же все прошло.

Рыжий мальчик глядел на меня во все глаза. Маленький он еще, чтобы чувствовать их на таком расстоянии, а они были еще очень далеко — где-то возле Карлайла, почти на сорок лиг южнее Ласточкиной крепости.

Свои внутренним взором я их видела — так же ясно, как и мальчишку, сидящего передо мной. Я видела проселочную дорогу, в наезженных колеях которой блестела темная вода, небольшую деревеньку впереди — три покосившихся от времени избушки, и у низкого забора с нарисованными лебедями стоял высокий толстый парень в рваном тулупе. Низкое нависающее небо сеяло ледяным дождем, и все мокло вокруг под его неотвратными струями — и ровно зеленеющие озимые, и черная пахота. И я видела Их — четверку всадников в темно-зеленых плащах с надвинутыми капюшонами. Я видела, как увязают в грязи их кони, с трудом выдирая копыта из дорожной глины, как всадники кутаются в промокшие плащи. Я чувствовала их усталость, смутные отголоски их мыслей и намерений. Я была там, рядом с ними, так же, как и здесь.

А здесь, в теплой комнате, на заправленной и покрытой сиреневым атласным покрывалом кровати сидел мерд с растерянным, глуповатым лицом. Он смотрел на меня, и рыжие глаза его блестели в свете свечей.

— Сегодня здесь будут Вороны, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипловато и — черт! — чувственно, — Сегодня или завтра к утру. Предупреди остальных. Ну!

При звуке этого веселого и яростного "ну!" мальчишка вскочил. Он улыбался, блестя белыми зубами: мое беспричинное яростное оживление передалось и ему, и вся его неуверенность испарилась. И кроме моей радости в мальчишке была своя, всеобъемлющая, страшная радость: он еще никогда не видел Воронов, если не считать нескольких полумертвых, уже ни к чему не чувствительных пленников, которых приводили на допрос к хэррингу. И вот, наконец, ему предстояло увидеть Воронов настоящих, не измученных пытками и уже умирающих, а живых, готовых к бою, опасных. И уже сегодня!

Довольный, сияя белозубой улыбкой (и явно думая, что, может, мы и драться с ними будем), мальчишка бросился вон из моей комнаты.

Я осталась одна — среди мерцающих свечей, среди всех этих шкафов с резными завитушками, столиков, ковров и прочих безмолвных чужих вещей. Запрокинув голову, я прислушалась к своим ощущениям. Вот оно — что-то мелко бьется у меня внутри, то затихает, то вновь начинает вздрагивать. Да-а.... Как же мне не хватало этого, боги! Все эти три недели, что мы мотались по северным землям, моя жизнь пуста была без этого ощущения. Без Них.

...Ольсу я нашла в одной из кладовых. Темную длинную комнату освещала только керосиновая лампа, стоявшая на краю письменного стола. Ряды больших стеклянных банок блестели в тусклом желтоватом свете. За столом сидела худенькая девушка с растрепанной светлой косой, закутанная в большой зеленый платок, расшитый перламутровыми бусинками. Высвободив из-под платка одну худую, в кружевном зеленом рукаве руку, она писала в большой разлинованной тетради. Стол был весь завален бумагами, и только на самом краю, на свободном месте, стояла лампа и лежала эта тетрадь. Ольса, в простой белой блузке и белой же узкой шерстяной юбке с разрезами до колен, с волосами, небрежно подвязанными кружевной косынкой, стояла на верхних степенях стремянки и то ли ставила, то брала с полки большую стеклянную банку с яблочным желтоватым вареньем.

Я окликнула ее, но она замотала головой, рассыпая по плечам перепутанные льняные кудри.

— Не сейчас, Эсса, пожалуйста. Поговорим позже.

— Сюда едут Вороны, — сказала я в ответ, внутренне улыбаясь.

Она так и застыла с банкой в руках.

— Ты шутишь? — но глаза у нее были испуганные.

— Нет, — сказала я, — и тебе придется принять их, Ольса.

Девушка, сидевшая за столом, подняла голову и перестала писать. У нее было худенькое бледное лицо с веселыми синими глазами и широким ртом. Она слегка улыбнулась и с любопытством посмотрела на меня.

— Но... — неуверенно начала Ольса.

— Тебе придется принять их. Как гостей. Как уважаемых гостей.

— Но я...

— Они приедут сегодня. Или завтра. Но уже к обеду все должно быть готово для их приема.

И я повернулась было, но вспомнила еще одно дело, требующее завершения.

— Ах, да. Насчет той истории, из-за которой ты заходила. Я поговорила с мальчиком, и он все понял. Больше таких историй не будет. Если ты, конечно, хочешь, я могу наказать его. Но, я думаю, ты удовлетворена?

— Да, но, Эсса...

Наконец, я не выдержала.

— И не зови меня так! — проговорила я, — Это не мое имя! У меня уже двадцать лет нет имени!

Я вышла из кладовой, вся дрожа от охватившей меня злобы, унося с собой воспоминание о растерянном, смущенном и испуганном лице Ольсы. Я не знаю даже, что так разозлило меня. Вряд ли стоило нападать на Ольсу, но это ее бесконечное "Эсса", "Эсса", "Эсса" страшно раздражало меня. Да, меня звали так когда-то, но — я не помнила этого, не помнила! — и меня, как по больному месту, било и било это имя, мое и не мое в то же время...

Говорят, что человек так безысходно запутался в своих ложных мыслях с безначальных времен, что ему очень трудно освободить свой ум от ложных взглядов и открыть врожденную мудрость, скрытую от него. Все это происходит лишь из-за упрямого цепляния к пустым именам и терминам, свойственного человеческому языку. Воронам же это не свойственно ни в коей мере, их народ живет без имен, их деревни не знаю названий, и не знают названий реки и холмы, в каргском языке есть только самые общие понятия, и только одно имя собственное — Черная речка. Весь остальной мир делится на: "к югу от Черной речки" и "к северу от Черной речки". Я не знаю, когда и по какой причине Охотники тоже отказались от имен, но думали ли они при этом о "врожденной мудрости"? — вряд ли. Уж скорее думали они: "чтобы победить врага, нужно у него учиться".

Так или иначе, но каждый ребенок, попадая в детские казармы, вместе со своей прежней жизнью лишается и своего имени. Но я-то лишилась его раньше, и как странно звучало оно для меня, чужое имя, имя девочки-с-золотыми-волосами-внучки-Серой-властительницы. Той самой девочки, которая увидела Ворона и выдала свою сущность, той самой девочки, которая одним только взглядом — не зная этого — разрушила свою жизнь и породила — мою.

В три часа пополудни с юга наползла огромная, в полнеба, черная туча, и без того пасмурный день превратился в темный, переходящий в ночь вечер. Когда вечер и в самом деле наступил, трудно было понять, сумерки ли это сгустились, или продолжается все та же дневная мгла. Гор уже не было видно, в сумерках скрылся даже Мглистый. Невероятно тоскливо становилось от этого сумрака. Прекратившийся было снег повалил вновь, и только летевшие крупные снежные хлопья белели в сумеречном воздухе. Падая на землю, снег тут же таял. Лица людей блестели, словно от слез.

Двор был пуст. Почти не различимые в вечерних сумерках, темнели постройки и высокие крепостные стены. Ворота были открыты, и в наезженных колеях за воротами видны были черные узкие лужи.

Кроме нас троих, ни единой души не было на улице. На высоком крыльце стояла бледная, растерянная Ольса. Она куталась в белую, уже намокшую, со слипшимся мехом шубку и, закусив губу, смотрела на меня.

Боялась она, вот что. Любые нелюди для нее заведомо были чудовищами. Я пыталась объяснить ей, что Вороны от людей мало чем отличаются, коль уж берут в жены человеческих дочерей, но Ольса явно мне не поверила.

Кейст тронул меня за руку, и я, оторвавшись от созерцания Ольсиных испуганных глаз, повернулась к воротам.

Сумерки сгустились уже настолько, что ни ворот, ни дороги за ними уже не было видно. И не видно было там, в темноте, никакого движения, и не слышно было ничего. За поворотом здания на мокро блестевшие плиты двора ложились желтые прямоугольники света с тенями от фигурных решеток, но фасад был темным. Кейст, стоявший рядом со мной, молчал. Волосы его намокли и свисали по обе стороны лица завитыми колечками, зеленые глаза блестели в полутьме. Воронов не было еще ни видно, ни слышно, но и я, и кейст чувствовали их приближение, так же, как и рядовые, которых я оставила в здании, — не хватало еще Воронам встретить первыми в крепости шестерых Охотников, и двоих вполне достаточно.

Меня переполняло ощущение Их близости. Это чувство, оно как наркотик; нечто, позволяющее видеть мир в более ярких красках. Оно пьянит. Оно затягивает. Я двадцать лет прожила на Границе, и, только уехав оттуда, я поняла, как без этого чувства моя жизнь пуста и скучна. Раньше я всегда, каждый божий день, слушала, как звенит эта струна; каждый миг своей жизни я жила в соседстве с Воронами, в окружении их мыслей и чувств, а эти три недели я словно была слепа и глуха и вдруг прозрела и услышала, и мир для меня снова расцвел.

Это невозможно объяснить непосвященному, часто невозможно объяснить и невосприимчивым Охотникам. Это... непостижимо. Ярость и блаженство на точных весах небытия, предчувствие наивысшей гармонии, достигаемой в момент встречи, когда твое сознание расширяется до размеров вселенной. Сколько раз это случалось с каждым из нас, когда в открытой пыльной степи или в приречных кустах завязывался бой и чья-то кровь лилась на траву и листья. И часто случается, что в этот миг ты вдруг теряешь реальность, приобретая нечто иное. Ты не видишь, не чувствуешь, но осязаешь не один мир, а все миры, всю вселенную — в один непостижимый миг. Это мгновенное, возникающее и тут же пропадающее чувство дразнит всех Охотников без исключения; это кажется той самой целью, ради которой мы живем, нет, даже не живем, а ради которой созданы и мы, и они. Вся космогония Границы основана на этом. Мне случалось спрашивать об этом и у Воронов, такое бывает. Часто, допрашивая пленных, ты не только их измучаешь, но и сам измучаешься до такой степени, что дальнейший допрос кажется совершенной бессмыслицей. Воронов вообще тяжело и даже бессмысленно допрашивать, они очень терпеливы и могут выносить даже самую сильную боль. Пленных обычно убивают там же, где и допрашивали, но перед этим Охотники часто спрашивают у пленных просто так. Обычно спрашивают об одном и том же, о том, таковы ли они, как мы, чувствуют ли они то же, что и мы. На такие вопросы Вороны никогда не отказываются отвечать, им ведь тоже любопытно. Как и они для нас, так и мы для них ведь самое главное в жизни, и хотя наши жизни переплетаются очень тесно, мы очень мало знаем друг друга. И да — в моменты схватки с ними случается то же самое. Кстати говоря, эти случаи расширения сознания до границ вселенной совершенно не вписываются в верования Воронов.