Бег. Послесловие.

— А, содержание положительного результата? Что есть ху в данном случае положительный результат?

— Это, молодежь дорогая, результат, который устроит заказчика, и никак иначе.

— Это значит...

— Вот именно. Это много чего значит, и во многих знаниях много печалей, и — так можно продолжать до бесконечности, но стоит ли? Что скажете?

Мы не можем переглянуться, да это и не требуется. Пальцы ее немного подрагивают, и я беру заключительную фазу на себя.

— Как нам Вас называть?

— Пусть будет "Дед", — звучит неплохо и двусмысленно. И, раз уж мы пришли к решению, предлагаю переходить на "ты". Нет возражений?

— Пожалуй. И, не пора ли поворачивать? Мне все время кажется, что мы описываем круги. Вот та елочка, она уж очень приметна.

5.

— Все-таки с глазами у вас проблема, — заметил Дед, наливая себе новую порцию

виноградного сока. Приподняв бокал на уровень глаз, он глубокомысленно уставился на него, рассматривая напиток на свет, и напоминая какого-нибудь знатока вин из рекламных статей в глянцевых журналах.

Я пожал плечами и промолчал, только придвинул к себе поближе собственный

бокал, чтобы чем-то занять руки. Лена сидела рядом, разглядывая народ за соседними столиками. Она тоже предпочла отмолчаться, только кинула на Деда быстрый взгляд, и снова заскользила глазами по окружающим. Она все еще не до конца привыкла к своему новому-старому положению, и получала от него чисто физическое удовольствие. Часами она могла сидеть, почти не меняя позы, пристально, с удовольствием, разглядывая все, что попадалось на глаза, время, от времени дергая меня за рукав, чтобы привлечь внимание к какой-нибудь интересной для нее мелочи или особенности местной жизни. Вероятно, это было именно то, что требовалось — незнакомое окружение, и новые впечатления. Снова, забыв о месяцах отстраненности, мы говорили часами, обсуждая все, что попадалось на глаза, и делясь новыми, или позабытыми впечатлениями.

— Что молчите?

— А, что мы тут можем сказать? Глаза, как глаза, не замечаю за собой ничего особого. Ну, хотите, я буду, как Лена, расхаживать в темных очках?

— Это будет немного неестественно.

— Почему? А, вдруг у меня тоже были проблемы со зрением? Так даже естественнее выходит — сближение на основе общего прошлого.

— Хм, пожалуй, может прокатить, но не акцентируй этот момент, ладно? Лучше, пускай тебя считают немного снобом, чем подловят на неувязке. Видишь ли, здесь очень чувствительный народ и живо улавливают любой намек. Да вы и сами все это прекрасно знаете.

Лена, до этого момента не обращавшая на нашу болтовню внимания, повернула голову, не спеша сняла очки, и поглядела на него с живым, и довольно агрессивным интересом. Дед ответил невинным взглядом, и поднес, наконец, свой бокал к губам. Лицо у него стало отсутствующим, как у человека, внимательно отслеживающего какие-то звуки. В данном случае, видимо, имелся в виду бульканье напитка в пищеводе, так как ничего интересного вокруг не происходило. Лена поглядела на него несколько секунд, потом пробормотав: — "Ах, как мне все это надоело!", выбралась из-за стола и, успокаивающе кивнув мне, направилась к кофейному автомату. Мы синхронно повернули головы, провожая ее взглядами, а затем, так же одновременно повернулись и посмотрели друг на друга. Легкая провокация, конечно, но я не выдержал первый, и дал волю своему сарказму:

— Спасибо.

— Не за что.

— Плюс или минус? Чисто из любопытства.

— Сам пока точно не могу сказать, но, по ощущениям, скорее выходит в плюс. Вы оба очень быстро адаптировались, даже не ожидал.

— Воспоминания, Дед. Всего лишь воспоминания. Никаких других причин или поразительных талантов. Ежедневно при пробуждении и в конце дня перед сном — легкая медитация на тему, что было, и что могло бы быть.

— Воспоминания о будущем? Красиво звучит, несмотря на полную нелогичность.

— Что, он тоже был из ваших?

— Кто именно, он? Выбор слишком велик, может, стоит его сузить?

— Этот немец, который писал книги о пришельцах и летающих тарелочках. Может, слышали? Его самый знаменитый труд так и назывался — "Воспоминания о будущем". Наскальные рисунки с изображениями людей в скафандрах, гигантские геометрические фигуры в пустыне.

— А, да, да, да.... Читал с интересом совсем недавно. Своеобразная фигура, но нет, не из наших. Просто, мальчишка — энтузиаст.

— Когда он получил известность, то уже совсем не был мальчишкой.

— Не имеет значения. Человеку хочется в детство, и он реализовал свою мечту. И — на здоровье. Кто мы такие, чтобы ему мешать?

— А, может — направить в нужную сторону? Приучить к мысли о том, что все это рядышком, за углом — и пришелец, и звездолеты.

— А, зачем, собственно?

— Ну, как... позвать на помощь, в случае чего. Разве вам не приходилось полагаться на всех этих волонтеров-добровольцев? Приоткрываться им на минуту ради целей.

— Каких таких целей?

— Не знаю. Авария, форс-мажор какой-нибудь. Неужели у вас никогда ничего не ломается?

— Тоже из ваших теорий? Красиво, нет слов, но, если говорить серьезно — не имеет никакого смысла. Нет, я не спорю, и у нас снимают ролики и пишут книги о приключениях на диких планетах, но к реальности это не имеет никакого отношения. Где-то все на уровне похождений вашего Тарзана. Вот сидит ваша соседка. Нет, нет — не Лена, а та соседка, которой вы оставили ключики от квартиры. Сидит она сейчас и рыдает над страстной любовью таинственного князя и простой нищенки. Думаете, что она не понимает, какое все это имеет отношение к реальности? Бросьте, не так и мало я провел у вас времени. Вы поймите, молодые люди, если бы наше общество готовилось к смерти, оно бы давным-давно умерло. Срок уже солидный. Отдельные элементы, или клетки, по вашей терминологии, разумеется, отмирали и отмирают, но — ничего глобального.

— Ничего глобального, — задумчиво повторил я и отхлебнул из бокала.

— Да, ничего глобального. Вас пригласили по определенным причинам. Знать в подробностях вам о них не обязательно. Заставит ситуация — скажем. Догадаетесь сами — прекрасно, а не догадаетесь — значит так и будет. Зачем делать проблему многослойной, если все можно решить на уровне единственной геометрической плоскости? И, даже не плоскости — в пределах небольшой плоской фигуры.

— Звезда?

— При чем тут звезда? Масоны и прочие поклонники данной фигуры нас не волнуют. Речь идет о простом, даже элементарном круге. Радиус его пока невелик, и наше дело — добиться, чтобы он не увеличился.

— Свести к нулю? А, наш ли это профиль?

— Молодежь, хе ...

— Где она, эта молодежь? В лучшем случае — молодой мужчина. Старею.

— Нет, кокетничаем и напрашиваемся на комплименты.

— А, по-твоему, это свойственно только молодежи? Кстати, в каком качестве ты там будешь? Или — тоже секрет?

— Я там буду в качестве "зоркого ока". А, ты как думал?

— Что еще за "око"? Неужели?

— Вот именно. Все вижу, и все слышу, а прочее — узнаю из расспросов неких молодых людей. Разочарован? В утешение скажу, что у вас будет достаточно самостоятельности, а я буду играть роль буферной подушки.

— То есть?

— Очень просто. Допустим, вы наткнетесь на что-то интересное. Шанс за это — примерно десятая доля процента. И вот ...

— И вот, — подходя, вмешивается Лена недоверчиво, — ради этой доли процента запустили колесо галактики. Что-то не верится.

— Вы все время сбиваетесь на версию Тарзана, — укоризненно заметил Дед, и долил себе в стакан новую порцию сока. — А вам надо исходить из сценария муравья. Самого обычного, который тянет бревно и не встревает.

— А потом говорит назидательно: "Ты все пела, это дело, так пойди же попляши"?

— Нет, другого, более близкого к реальности. Данный муравей ничего не говорит, это лишнее, и противоречит положению этого субъекта в муравейнике. Обидно?

— Просто скучно.

— А, если скучно, терпите. У меня тоже, между прочим, язык уже узлом завязывается объяснять основы геометрии по Пифагору, а вы все на Лобачевского норовите свернуть. А галактика, между тем, вращается давно и независимо от наших пожеланий.

— Так, другие вам бы не подошли, верно?

— Почему ты так думаешь?

— По содержанию вопросов, и личности контактной персоны.

— И, чем вас так не устраивает моя личность? Внушает сомнения? Тяжкий груз долголетнего общения с представителями элиты наводит на некоторые размышления? Другие причины? А, может быть, требуются наглядные доказательства? — он все продолжает улыбаться, и, при этом, вполне мирно. Если он тот, за кого себя выдает — пластика у него превосходная, а способность гасить конфликты, развита до высшего предела. Ведь даже Лена спокойно реагирует на оттенки его голоса, а это не шуточки, поэтому я предпочитаю не развивать тему, а отвечаю примирительно:

— Слишком сложно и преждевременно. Просто, хочется предварительно оценить ситуацию — только и всего. Так как, насчет нашей годности?

Он смотрит задумчиво, прихлебывая свой нескончаемый сок. Кстати, сколько бокалов он выдул уже за последние полчаса? Но, это не важно. Более важно, что он нехотя произносит: "пожалуй", и застывает, глядя мне в переносицу рассеянным взглядом. Потом встряхивает головой и сообщает добродушно:

— Только помните — муравьи. А в остальном — годитесь, пожалуй.

6.

— Хорошее место, — замечает Лена, и прихлопывает ладонями по кровати. — Что-то тут чувствуется элитное. Две отдельные спальни, это не шутки. Она выжидающе смотрит на меня, а я молчу, размышляя:

— Вот и припрыгали. Отдельные спальни в двадцать первом веке, это знак. Добрый, и весьма-весьма любвеобильный, дяденька Чехов всегда спал в отдельной спальне на узенькой железной кровати, наведываясь к своим многочисленным объектам любви лишь в определенные моменты. Возможно — когда ему становилось тяжело бесконечно выдавливать из себя раба. Впрочем, это было характерно для тогдашних семейных отношений среди образованных классов. Тогда это казалось совершенно естественным — "моя кровать — моя крепость". А прочие отношения — на некоей отдельной территории. По своему логично. Должен же человек иметь право спокойно поковыряться иногда в носу и прочих местах. А потом пришли гениальные психотерапевты и как дважды два доказали, что такие отношения вызывают множество проблем, начиная от застоя крови, и заканчивая ранней импотенцией. Положим — с этим можно и поспорить, и привести множество противоположных доводов и примеров шокирующей любвеобильности наших предков. Но, в данном случае, это лишнее, потому что, когда, подчиняясь извращенной логике нового времени, ты уже три года спишь, чувствуя рядышком тепло чужого плеча, вся это логика кажется бессмысленной. А, между тем, ты сидишь в кресле и тянешь резину, когда от тебя ждут ответа, и даже, весьма прозрачно намекнули, какой ответ предполагается. Она встает и начинает прохаживаться по комнате, пальцами трогая предметы. Трогать, собственно, особо нечего — обстановка вполне спартанская, но и первой заводить разговор на эту тему ей явно не хочется. Что поделать — эмансипация в полном объеме еще не добралась до нашей семьи, а, следовательно — решение должен принимать номинальный глава. Я вздохнул мысленно и выбрался из кресла. Стараясь не глядеть в ее сторону, подошел к двери, немного постоял, кидая взгляды туда сюда, и, как будто оценивая варианты, а потом небрежно сообщил:

— Пожалуй, эта мне нравится больше. Ты ведь знаешь, я люблю большие окна. Она искоса поглядела на меня, и торопливо отвернувшись, принялась распаковывать тючок с комплектом белья. И так вот, стоя ко мне спиной, негромко и торопливо сказала:

— Мы поговорим обо всем попозже, хорошо? Правда, сейчас так будет лучше. Ты знаешь, давай сделаем так, — приберемся и пойдем знакомиться. Они ведь нас ждут уже, наверное.

В гостиную мы входим под ручку. Это и естественно, и соответствует нашему сценарию, и, наконец — соответствует правде жизни в таких местах. Что тут скажешь — звезды стелят жестко. Это в родном городе будешь жить рядышком годами, рассуждая об идеальном выборе, а здесь все просто — если не разбежались за три года, значит, имеется что-то вполне прочное, а не песочный кулич. Они сидят перед экраном, спиной к нам, о чем-то переговариваясь, но сразу оборачиваются. Симпатичная пара, он и она, рассматривает нас вполне откровенно, но доброжелательно. Совершенно незнакомые лица, как и предусмотрено по плану. И, все же, в первые секунды вглядываюсь пристально. Но нет, — ни малейших ассоциаций. Если и видели друг друга, то только мельком в самом буквальном смысле этого слова. Правда, они соотечественники, и даже — из одного города, но наш родной город не так и мал. Мужчина будет постарше нас, и довольно значительно — лет на десять, вероятно, а молодая женщина, похоже, наша ровесница. Пожатия рук у них оказались крепкими и доброжелательными, а улыбки показались вполне искренними. Допустим, это еще ни о чем не говорит — в таких местах будешь рад любому новому лицу. И, все же — пара очень симпатичная. Женщина кивает мужу, и тот щелкает пультом. Картинка пропадает, и мы садимся аккуратными парочками напротив и рассматриваем друг друга откровенно и непринужденно. Откровенное внимание — одна из особенностей такой вот закрытой системы. Хмурые молчаливые бирюки, это из другой оперы, а в нашей иначе не выжить — все слишком замкнуто, и мрачность, извинительная в широком обществе, тут вырождается в нечто совершенно непереносимое. Поэтому любопытство, как склад характера — один из важнейших принципов отбора. Вполне возможно, что идеальным вариантом были бы пары кумушек, но кумушки слишком творчески подходят к своим привычкам, и активно жертвуют рабочим процессом, поэтому, приходится соблюдать определенный баланс.

— Карина, — улыбаясь, представляется наша новая подруга, а ее партнер незамедлительно добавляет:

— Георгий, можно Гера, но, пожалуйста, без Гош, — он смущенно улыбается, высказывая свою просьбу.

Я представляюсь за нас обоих сразу, и, чтобы уточнить картину, называю город, а заодно и место учебы и работы. Все соответствующее реальности, как и советовал нам Дед. Карина с удовольствием всплескивает руками и радостно сообщает:

— Ой, Паша, а мы с тобою наверняка пересекались. Знаешь, я ведь проходила когда-то практику в вашем микрорайоне, как раз во время ежегодных рентгенологических обследований. Помните эти большие автобусы? Вот я в таком сидела и заполняла карточки, а моя подружка колдовала с аппаратом. Как там ваш завод назывался? Я подсказываю, и она радостно кивает головой.

— Точно, помню. У вас еще все время что-то так ужасно грохотало. В первый день я постоянно вздрагивала, никак не могла привыкнуть. Что это было?

— Прессы, самые обычные прессы. У нас было много операций штамповки и почти постоянно работало прессовое оборудование.

Сообщаю эти факты, с легким любопытством размышляя, помнит ли она меня? Вряд ли, хотя я и выделялся, а ее проблемы начались, очевидно, позже. Но, столько лет...

— Нет, не помню,— она сама смущенно отвечает на невысказанный вопрос. — Завод помню, а все остальное очень туманно. Директора вашего, вот, правда, помню. Но это просто потому, что он потом у нас был записан на участке, и я его иногда встречала в поликлинике. Солидный дяденька. Как он там, сейчас? Давно его не видела.