Голоса забытых

Пил Джейком также, как играл пока не падал, уже не в силах поднести стопку виски к губам.

Женщины любили златовласого гитариста, который для них отыскивал в чертогах своей памяти баллады, столь старые, что многие приписывали их авторство именно Рассветному.

Ещё при жизни Джейкоб Райс успел обзавестись шлейфом из слухов, которые, после гибели, стали легендами.

Поговаривали, что его мать была arbeiterin, из эльфов, и именно матери он был обязан своим утончённым лицом и умением играть на гитаре.

Другие слухи говорили, что свой талант Рассветный получил на Перекрёстке 61 и 49, у кого и что отдал взамен тут ясности не было. Но первым, из дошедших до нас его блюзов, был Демон Перекрестка.

Категорический отказ, который получали все звукозаписывающие студии, обращавшиеся к нему, кто-то списывал на то, что Джейкоб Райс на самом деле был агентом Федерации и не хотел привлекать к себе лишнее внимание, другие же на то, что Рассветный находился в розыске за какие-то тёмные дела в молодости.

Был среди слухов о Джейкобе Райсе один совсем уж сказочный.

Однажды, в клуб Последний шанс сейчас на его месте стоит Der letzte Aufbruch вошёл высокий почти седой мужчина с выцветшими глазами. Был он одет в простой, хоть и сильно потрёпанный дорожный костюм. А ещё при нём была гитара. В гитаре у гостя не было ничего удивительного музыканты часто заходили послушать коллеги: одни чтобы попробовать повторить то, что играл Джейкоб, другие чтобы вызвать на дуэль.

В этом месте случалось несколько версий происходящего, но все закачивались одним Рассветным оказывался за столом с гостем, и они пили до утра, а утром гость уходил, пообещав, что обязательно вернётся послушать блюз, который исполняет Джейкоб.

Потом к Рассветному подходил хозяин заведения, узнать, кто же этот странный гость и откуда у того старинные золотые монеты времён Третьего Райха, Джейкоб отмахивался:

— Der Stromer. Бродяга.

Здесь старшая медсестра Кэрол затягивает паузу, достаёт сигарету и прикуривает.

— Говорят, когда Бродяга вернётся, вернутся и времена чудес. Вернётся магия. Поэтому Рассветный и играет. Даже после смерти.

Из заброшенного крыла ночной ветер донёс печальные звуки гитары и звуки песни.

Сегодня Рассветный решил не ждать три ночи.

Так бывало иногда.

Когда луна светила особо ярко.

Эй, бродяга! Садись в экспресс до Небес!

Но у меня лишь билет в никуда,

Я же выбрал товарняк, три капли виски

Да шепот колёс: Спи, пока не пришли за тобой...

Кэрол выпускает густые клубы дыма.

— Ты не бойся: в ночи, когда Рассветный играет у нас никто не умирает.

Дюстерхафен. Госпиталь Святого Ботульфа. Год 3704 после Падения Небес.

Старшая медсестра Кэрол знала всё и делилась этим знанием, как может делиться лишь тот человек, который в этой жизни уже всё понял и ничего от неё не ждёт.

— Опять Рассветный играет значит, хорошо пройдёт смена. услышав звуки гитары, доносящиеся из заброшенного крыла, говорила она.

Когда слышалось две гитары Кэрол говорила, что в гости в Рассветному заглянул один из его дружков. Значит, смена пройдёт как сказка безнадёжные, конечно, не пойдут на поправку, но то, у кого есть ещё шанс, точно выберутся.

Раз в неделю заглядывал Барон Суббота тот любил шутить.

Когда удачно мог и оставить бутыль рома в сумочке или денег подкинуть. Любил Барон Суббота женщин.

Когда не очень медсёстры из тех, что не против, бывало пропадали на всю ночь, а утром рассказывали, краснея, что не помнят, где были. Любил Барон Суббота женщин.

А ещё, с недавних пор, по субботам иногда стала звучать и четвертая гитара.

Кого это Барон Суббота стал с собой приводить и что появление новенького им всем сулит Кэрол не знала.

Зато знала новая медсестра.

Знала и ждала, когда же наконец услышит четвёртую гитару.

Три месяца ждала она, пока наконец не услышала до боли знакомую гитару и манеру игры.

Заброшенное крыло не пахло, как должно пахнуть давно запрошенное здание с прохудившейся крышей, а пахло жарким южным солнцем, песком, дымом костров и ромом.

В бывшей ординаторской, в свете луны, что пробивался сквозь дыру в полотке, сидели четверо.

Златовласый юноша с тонкими, изящными, почти женскими чертами лица, которые выдавали в нём наследника эльфийской крови. Джейкоб Райс. Рассветный.

Элайджа Стоун развалился на сгнившем давно кресле и играл что-то не слишком вслушиваясь, что играют остальные, но его мелодия каким-то мистическим образов встраивалась в общее звучания, добавляя тому отсутствовавшие до этого штрихи.

Третий чёрный, как беззвездная ночь, мужчина в цилиндре с перьями. Барон Суббота.

Четвёртым был седовласый старик двадцати шести лет. Лукас Лаки Грейвз.

— А ты что тут забыла, сестричка? гитара в руках барона уже сменилась на два стакана, полные рома.

— Я за ним. кивнула девушка в сторону старика.

Стакан с ромом уже был у неё в руках.

— Ну такие вопросы на трезвую голову не решаются. улыбнулся барон и отпил из своего стакана.

Они выпили.

Потом ещё.

И ещё.

И ещё.

— Не хочется мне его отпускать я только-то начал понимать прелесть квартета. наконец ответил барон Суббота.

Беато Грейвз протянула ему золотую монету, одну из тех, которыми, если не соврали, расплатился Бродяга, когда заглядывал в клуб Последний шанс.

Взглянув на монету, барон расхохотался.

Да так, что даже ром расплескал.

— Себе оставь мне туда не надо, а тебе с твоим муженьком пока рано. отмахнулся барон. Но от Moaning Singer я б не отказался.

Год 3925 после Падения Небес.

Говорят, если в полночь с субботы на воскресенье выйти на перекрёсток, можно услышать женский голос низкий, как дым, и сладкий, как тростниковый ром.

Это Беато Грейвз поёт для тех, кто слишком поздно понял, что купил билет не туда.

Рядом с ней четыре тени.

Златовласый полуэльф.

Его темнокожий побратим.

Седой юноша.

И сам барон Суббота.

Эй, Бродяга, теперь наш черёд,

Три капли виски и вечный полёт...

Так говорят люди.

Запись в судовом журнале исследовательского судна Кеплер-Процион 734. Дата по бортовому счёту: 4829.05.09.

Участники: капитан Арья (А), биолог-аналитик Тэн (Т), лингвист-семантик Орсон (О).

Тема: Анализ аномального сигнала.

(возобновление записи)

О: Знаете, капитан, и мне это фрагмент нравится больше других.

Этот фрагмент связан с музыкой, а не с письменностью, как это было в оригинале.

Наверное, потому что музыка язык, который не требует перевода.

Она обходит разум и врезается прямо в плоть воспоминания.

Т: Именно. Я провёл семантико-биоакустический анализ текста и обнаружил, что ритм блюза в этом архиве это паттерн выживания.

Обратите внимание все, кто встречает Бродягу меняются.

Это не магия.

Это передача нарративного вируса.

Бродяга носитель памяти, которую нельзя зафиксировать в архиве, но можно заразить через звук, через боль, через ритм.

И ключевой элемент билет в никуда.

Это не отчаяние.

Это отказ от фиксированной идентичности.

Тот, кто готов уйти в никуда, — тот свободен.

А: Значит, это фрагмент о тех, кто принял билет.

Кто отказался быть героем или палачом, жертвой или спасителем.

Кто выбрал быть тенью, чтобы не дать истории превратиться в догму.

О: Именно.

Возьмём хотя бы Барона Субботу он ведь не злодей в обычном смысле этого слова. Он хранитель порога.

Он не забирает души.

Он предлагает выбор: остаться в лжи официальной хроники или уйти в блюз, в боль, в правду, которая не умещается в отчёты.

И золотая монета это не плата.

Это свидетельство: Я помню. Я был здесь. Я выбрал путь без возврата.

Т: А ваниль и мёд здесь отсутствуют.

Вместо них ром, дым и ржавчина.

А: Возможно, этот фрагмент ключ.

Не к событию.

А к способу помнить.

О: Блюз я хотела бы послушать его блюз

(запись приостановлена)

Судно Кеплер-Процион 734. Год 4829 после Падения Небес.

Барон искренне веселился, слушая разговоры команды корабля.

Столько умных слов.

И даже некоторые правильные.

Не все.

Некоторые.

А ведь ему, возможно, просто хотелось рассказать кому-то пару-тройку историй.

А ещё ему вдруг захотел сыграть блюз.

Просто захотелось, а не потому что какая-то там лингвист-семантик Орсон сказала, что хочет услышать его блюз.

Межреальность. Джук-джоинт. Год 3999 после Падения Небес.

Барон берёт со стола бутылку тёмного, как сама ночь, рома. Наливает в стакан один из стоящих рядом стаканов. Наливает только себе. Сигара тлеет, окутывая лицо дымовой завесой. Глаза за тёмными очками мерцают, как угли.

— Ах, mon cher, ты искал меня, чтобы показать мне эти старые сказки Эти чернильные кляксы на бумаге они всего лишь шепот истины, искажённый тысячи уст, через которые он прошёл прежде чем умереть в этих листах. — хриплый смех. — Но раз уж ты пришёл, а мне всё равно с кем болтать, — поболтаем, mon cher, поболтаем.

Отпивает ром, задумчиво вращая стакан.

Листы Детей Субботы, старых сказок, как барон выразился, так и лежат на самом краю стола туда куда Самди отбросил их, почитав лишь пару строк на первом из листов.

— Чета Грейвз?.. mon cher, mon cher это на столько банально, что ром начинает горчить. Подобные тебе всегда хотят услышать что-то такое. О вечной любви. Любви, что побеждает смерть. И мало кто хочет слышать о том, что Лукас Лаки Грейвз, этот любитель выпивки и продажных женщин, и был причиной того, что его ненаглядная Беато оказалась в той могиле.

Барон стряхивает пепел сигары на рукопись.

Та сгорает так скоротечно, будто этого только и ждала, мечтала об этом.

— Тобиас Фалько? Жалкий червь, который возненавидел солнце за то, что оно светит не ему. Он зарезал Джейкоба ржавым ножом тем самым, что помнил кровь Тринитаса. Но вот ирония этот нож обронил я. — зловещий смех. Недоглядел

Наливает ещё рома.

В воздухе пахнет гарью и корицей.

С импровизированной, сколоченной из плохо оструганных досок, сцены доносится звук гитарного блюза тоскливый, как свист ветра в рельсах.

— Элайджа Стоун? Он пил, чтобы забыть, что его друг мёртв, а его гитара о, mon cher, мы с ним играли такой блюз, что демоны рыдали. И да, я забрал его с собой.

Самди внезапно хлопает рукой по столу.

Наклоняется ближе.

Запах сырой земли и тростникового сахара.

— Некоторые истории, как говорил один мой старый знакомец-гоблин, подобны старым ранам не хочешь сделать больнее, лучше не трогай. Но считаю, что они как этот ром чем старше, тем темнее и горше. Mon cher, сегодня я пью за души, которые никогда не найдут покоя и за тех, кто достаточно глуп, чтобы искать их, за таких как ты.

Смеётся, поправляя цилиндр, из-под которого выбивается седая прядь. Наливает ещё рома ночь плещется у него в стакане.

— Но что это я всё о тех историях, которые известны всем?.. у меня ведь их больше, чем звёзд на небе и каждая чернее, чем моя сигара.

Затягивается, выпуская кольцо дыма, которое зависает в воздухе, словно замысловатое заклинания.

— Пожалуй я тебе расскажу одну из тех историй раз уж ты ещё не бежишь от меня, как те трусливые души с кладбищ

Барон откидывается на спинку стула, и тени вокруг него начинают шевелиться.

— Жил когда-то в городке, который теперь Дюстерхафен зовётся, сапожник. Гордый, как один из Забытых Богов, и упрямый, как осёл. Сладил он сапоги одному вельможе, да узнал сапоги тому были нужны для коллекции коллекционером тот вельможа был. Говорят, под тысячу пар разной обувки имел, ни разу не топтавшей грешную землю. И тогда пришёл на перекрёсток тот сапожник в полночь с бутылкой рома и гневом в сердце.

Его глаза за очками вспыхивают ярче.

— Я сказал ему: Хорошо, mon ami. Будешь ладить обувку тем, кому она нужна.

Гитарист, будто подслушав разговор, пропел:

На станции старой пыльный сапожник

Он ладит ботинки тем, кто ушёл.

Но мне и не нужны ботинки те.

Мой путь по рельсам сквозь времена

Барон понизил голос до шёпота, похожего на скрип гроба.

— Не пропало ещё желание, mon cher, слушать истории с перекрёстков?

Шевченск. Год 3054 после Падения Небес.

Раздобыв где-то загадку, которая ему показалась занятной, сынишка пришел к маме и рассказал о повозке, что стоит на дороге и не движется. А потом спросил:

— Кто виноват в том, что повозка не едет?

Живой мальчишеский ум уже продумал десятки вариантов ответа, который он выдал бы после ответа мамы.

Стоило бы ей сказать, что виноват возница, который не погоняет вола, сынишка тут же б сказал, что, может, повозка сломалась, может дорога плохая, а может животное устало.

В случае выбора виноватым вола, было б указано, что возница мог забыть о своей работе, а и дорога с повозкой тоже могли мешать.

Да, у сынишки было много ответов.

Он очень хотел показать, что стал умным, что знает и понимает куда больше, чем это может показаться.

— Никто. Никто не виноват. ответила мать и погладила сына по голове.

Ниноко была мудрейшей из матерей.

Как и любая настоящая мать.

Межреальность. Джук-джоинт. Год 3999 после Падения Небес.

— Mon cher, ты всё ещё тут?

В голосе Самди слышались усмешка и деланное удивление.

Ром в который раз наполняет стакан.

Барон наливает только себе.

Трудно сказать это всё ещё первая бутылка или уже десятая, ведь стоит лишь на мгновение отвести взгляд, моргнуть, как окружение менялось.

Не менялся блюз.

Не менялся Барон.

— Из заброшенного, забытого всеми Дом ста дверей вышел неплохой Джук-джоинт, не хуже иных. бросил Самди и замолчал, прислушиваясь к мелодии.

Простая мелодия, без слов.

Она была почти также стара, как брусья, державшие крышу.

— Mon cher, глупость и нежелание отвернуть роднит тебя с многими, с кем пересеклись мои пути, но всё же отчего-то сегодня первым пришёл мне в голову именно Большой Билли, Билли Бостон.

Самди вновь умолкает.

Наливает себе ещё один стакан.

Долго ждёт, наблюдая за тем, как последние остатки тягучей влаги перетекут из бутылки в стакан.

Кап, кап, кап-кап в этом слышится знакомый, слегка замедляющийся ритм.

— И раз ты всё ещё здесь, mon cher, позволь рассказать тебе о старине Билли, который продолжал играть свои песни даже после того, как огонь сжёг его голосовые связки, а гитара обратилась в пепел. Ты может даже слышал его Билли иногда пробивается сквозь белый шум радио эфира, особенно по осени, когда завеса дождя скрывает дорогу, а усталость норовит смежить веки.

Нашёл солдат в грязи письмо.

А там одно лишь:

Вернись домой, мой друг, любовь моя.

Дом сгорел и память.

Но пошёл он.

Тридцать лет уж прошло, а не сказаны им слова:

Вернулся я, обними меня.

Межреальность. Джук-джоинт. Год 3999 после Падения Небес.

Многострадальные листы Детей Субботы, густо посыпанные пеплом от сигар, сдобренные каплями жаркого жирного, как повариха его готовившая и острого, как клинок наёмного убийцы из Первенцев, с отпечатками стакана которые почти начали образовывать замысловатый узор, наконец свалились со края стола.