Отто только по дороге в отель заметил, что она все еще тихая и расстроенная. Они шли пешком, машина уже стояла около отеля. Шел густой снег, крупные рождественские хлопья опускались на их волосы, Отто остановил Рене под каким-то оплетенным тысячами маленьких разноцветных лампочек деревом и поцеловал в губы. И сказал:
— Я хочу тебя. Пойдем в кровать?
— Да. Пожалуйста, не сердись на меня.
Он чуть усмехнулся: это она дулась на него весь вечер, а теперь просит его не сердиться.
— Малыш, вынос мозга не относится к моим любимым способам подготовки к соревнованиям.
— Зато я знаю, что относится, — прошептала она, прижимаясь к нему всем телом. Они были тепло одеты — джинсы, теплые куртки, толстые свитера, но это объятие... даже если бы они были голые, они вряд ли завелись бы сильнее. Отто одной рукой обхватил ее затылок, второй тискал ее попку, Рене просунула ногу между его коленей, терлась бедрами об его бедра, руками обхватила его плечи и обняла его так крепко, насколько у нее хватало сил. Они тяжело дышали и целовались, забыв обо всем на свете, забыв о том, какой интерес с недавних пор вызывал каждый его шаг. Может быть, сейчас кто-то наблюдал за ними. Рене чувствовала его возбуждение, он сунул руку под ее куртку и с силой сжал ее грудь, она застонала и куснула его нижнюю губу. К Отто первому вернулся здравый рассудок, и он выдохнул в ее ухо:
— Пошли отсюда быстро.
Их вещи лежали в машине, в отеле они еще не получили номер и ключи, и вспомнив об этом, он тихо выругался.
— Что? — пискнула она.
— Пошли, — он затащил ее в какую-то подворотню, а потом в узкий темный двор, куда выходили задние двери каких-то кафе или магазинов — сейчас тут было пусто и безлюдно. — Здесь.
— Отто, — простонала она. — Ты что?
— Давай, лицом к стене.
Она послушно повернулась к обшитой светлым сайдингом стене, сложила руки на холодной поверхности и уткнулась в них лбом. Отто торопливо расстегнул ее джинсы и рывком спустил их вместе с бельем, обхватил ее бедра. Она вскрикнула от первого резкого, глубокого удара, и он прошипел ей в ухо: 'Тихо!' Слева громоздились ящики из-под пива, справа шумела труба воздуховода, Рене задыхалась от потрясающих ощущений, Отто увеличивал темп и амплитуду. Она выгнулась в его руках, закричала, он быстро зажал ей рот рукой, коротко беззвучно вскрикнул и уронил голову на ее плечо.
Застегивая джинсы, он торопливо оглянулся. Не хватало только увидеть и это в спортивном таблоиде. Все было тихо, но Отто все равно был недоволен собой. Он еще никогда не терял голову настолько, чтобы трахаться в какой-то подворотне среди пустых ящиков и мусорных баков, быть не в состоянии потерпеть от силы 10 минут, которые потребовались бы, чтобы дойти до отеля, спокойно получить ключи от забронированного и оплаченного номера и подняться наверх. И он снова не вспомнил о тех залежах презервативов, которые распихивал по всем карманам, постоянно пополняя расходуемый запас.
— Пойдем, — хмуро сказал он, мельком взглянув на Рене, которая повернулась к нему и встревожено смотрела в его лицо. Они вышли на улицу.
— Почему ты сердишься? — робко спросила она.
— Я не сержусь.
— Тогда почему ты хмуришься?
— Мы опять забыли резинку.
— Можно взять кусочек мыла и... ну... туда засунуть. Вроде как ничего тогда не случится.
— Чего? — ошарашено переспросил Отто. — Мыло?
— Ну да, — Рене совершенно растерялась. Сначала дулся, потом так удивился — ей была совершенно непонятна эта странная смена эмоций у спокойного Отто. — Кажется, мыло — это щелочная среда, и вроде как не беременеют... ну, как-то так...
Он расхохотался, встав посреди улицы.
— Да чего ты смеешься, Отто? — сбитая с толку Рене даже ногой топнула. — Что в этом смешного?
— Это ты в своем трэше вычитала?
— Нет. Кто-то из подружек сказал.
Он попытался успокоиться, но снова фыркнул, представив, как эти балбески шепчутся меж собой — как они это формулируют, интересно? Засунуть себе куда? Он в свою очередь спросил, чуть ли не икая от смеха:
— А ты как ее называешь?
Рене сердито посмотрела на него, и вдруг ее осенило. Он же просто нервничает перед завтрашним слаломом. И это понятно — с прошлого супер-джи к нему приковано непривычно пристальное внимание, у него появились фаны, пресса строит догадки — сможет ли молодой спортсмен показать результат в технической дисциплине? То, что ее сдержанный, спокойный, бесконечно уверенный в себе супермен так откровенно психует перед стартом, вдруг показалось ей очень трогательным. Она взяла его под руку, прижалась щекой к его плечу:
— Да не переживай ты так, Отто. Все будет хорошо. Ты их всех завтра уделаешь.
— Я не переживаю, — он отвел взгляд, все еще посмеиваясь. — Пошли, малыш. Хочу повторить на кровати. Хотя, если у тебя там будет мыло...
Wake-up call разбудил их в шесть утра — Отто собирался утром немного поплавать в бассейне. Он включил свет, повернулся в постели, посмотрел на Рене, которая потягивалась, сбросив с себя одеяло. Обнаженная, невероятно сексуальная — роскошные пышные груди, яркие, упругие соски, впалый живот, точеные бедра. Сонное личико, темные блестящие волосы ореолом вокруг головы, затуманенные голубые глаза. Отто просто набросился на нее, забыв обо всем. О соревнованиях, о бассейне, о резинке. Обо всем, кроме одного:
— С днем рождения, малыш.
— Спасибо, — прошептала она, обхватив его рукой. — А вот и мой подарок.
Он хохотнул и раздвинул ее ноги.
Потом она улыбнулась и крепко обняла его:
— Спасибо, мой любимый. Это был роскошный подарок. Самый лучший. Но про медаль я тоже не забыла.
— И я не забыл, — Отто чмокнул ее в нос. — Подожди-ка минутку.
Он встал и пошел в коридор — голый и великолепный. Вытащил из кармана висящей на вешалке куртки коробочку:
— Вот, малыш. Это тоже тебе.
Темно-синий бархатный футляр в его большой руке... Крышка отскочила, и Рене увидела браслет. Дорогая и изящная вещица. Золото, маленькие бриллианты. На глаза навернулись слезы. Она просто потеряла дар речи на момент:
— Ты с ума сошел, — прошептала она, всхлипнув. — Зачем?
— Затем, что это твой день рождения, — объяснил он, протягивая ей футляр.
— Спасибо... — Она взяла подарок, вытащила браслет, он засверкал на ее ладони. — Это же ужасно дорого.
— Не так уж и дорого, камни мелкие. И потом, это были мои первые призовые. И я тогда очень хотел получить твою награду. Так что считай, что ты его честно заработала.
'В постели!' — уточнила про себя Рене, и ей это совсем не понравилось. Но браслет был такой красивый! Она надела его, Отто помог ей застегнуть. Она любовалась блеском бриллиантов:
— Сегодня вечером я буду в нем. Только в нем.
— Ты и сейчас только в нем. — Отто повалил ее на постель и начал целовать. — Давай, детка, вдохнови меня немножко. — Он уткнулся в ее живот, лаская и целуя, потом скользнул ниже, с силой развел ее ноги. Рене громко застонала, и он не отпускал ее, пока не заставил кончить, а потом вошел в нее и разделил с ней очередной бурный взрыв. Никакие разговоры о том, что надо беречь силы перед стартом, его не останавливали — он ее хотел, и он ее взял. И будет брать столько раз, сколько захочет. Перед стартом или после — он достаточно силен для этого.
Они лежали прижавшись друг другу, щека к щеке, сплетя ноги. Она прошептала:
— Ты не успеешь в бассейн.
— Не успею, — согласился он. — Пора уже завтракать и собираться.
— Да, — она прижалась к нему и поцеловала в губы. — А знаешь, чего я хочу? Провести весь день в постели. Как ты думаешь, что из этого получится?
— Сплошной трах. Заманчиво, — он перекатывал между большим и указательным пальцами ее сосок. — Давай так и сделаем. Завтра можем остаться здесь и никуда не выходить.
— Давай, — она гладила его грудь. — А куда мы поедем потом? И когда?
— Девятнадцатого у нас спуск в Гармише, двадцатого — гигант.
— Мы поедем на машине? — уточнила Рене. Отто чуть поморщился. Неделя, еще неделя, и пора уже как-то освобождаться из этого слишком приятного плена, от этой странной зависимости, в которую он впал. Почему он никак не может сделать то, что ему всегда удавалось так легко — просто взять и расстаться с девушкой? Мол, все было зашибись, детка, но мне пора. Но, черт подери, ему с ней так хорошо. В постели хорошо, и вне — тоже. Может быть, он мог бы побыть с ней еще неделю без особого вреда. Ведь они уже вместе две недели — что изменит еще одна?
— Можем на машине, можем лететь. Ты бывала в Гармише?
— Нет, только в Мюнхене, это в тех краях?
— Примерно. — Отто неохотно освободился из ее объятий и поднялся с постели. По дороге в душ оглянулся через плечо, посмотрел на свою малышку — она нежно улыбнулась ему. Растрепанная, глаза сверкают, как бриллианты на браслете, такая красивая. Он понял, что готов вернуться и снова заняться с ней любовью, но... время уже поджимало, и вообще, он же может остановиться? У него же есть сила воли? Он отвернулся и ушел в ванную, чувствуя себя так, будто одержал пусть маленькую, но все же победу над своим естеством.
— Если ты пройдешь во вторую попытку, получишь свежую трассу , — сказал Регерс, пока ждали старта. Сегодня Отто стартовал в еще более далеких номерах, аж шестидесятым из семидесяти восьми. Ромингер усмехнулся:
— Ну да. Нужно всего-то тридцать человек обогнать.
— Ты вполне на это способен, если только не выкинешь какую-нибудь глупость.
Отто поежился — на старте было -9, и дул ледяной ветер. Не так уж и холодно, но нервозность давала о себе знать. Слалом всегда считался наиболее драматичным видом, и тому были причины. Всегда примерно треть участников сходила с дистанции из-за пропусков ворот, наездов на флаги, падений и ошибок. Во вторую попытку проходили сильнейшие и стартовали в обратном порядке: начиная с тридцатого, и лидеры менялись ежеминутно — потому что зачастую каждый последующий участник показывал результат лучше предыдущего. Интрига сохранялась до конца, поскольку последним стартовал победитель в первой попытке. По сравнению с головокружительными скоростями в спуске и убойными виражами в супер-джи, слалом был не настолько зрелищным, скорости максимум 50-60 км/ч, и только сами спортсмены понимали, какого напряжения требует короткая, не запредельно крутая и не быстрая трасса, как сложно победить и как коварна может быть расстановка ворот.
Здесь, в отличие от скоростных дисциплин, в которых тон задавали более возрастные и опытные парни, царила молодежь. Жан-Марк Финель, который на сегодняшний день считался лучшим слаломистом мира, несколько дней назад отпраздновал двадцатипятилетие, а его основные соперники были моложе. Сильный швед Арне Бурс был старше Отто на год, очень перспективный австриец Андреас Корф младше на месяц, югослав Стоян Влчек, на фамилии которого комментаторы всегда спотыкались, добился высокой пятой позиции в рейтинге в свои двадцать три. Но никто бы не позволил себе скидывать со счетов великого Айсхофера, который был одинаково хорош в скоростном спуске и в слаломе. Он был старшим в первой десятке, ему было 29, но его это ни в малейшей степени не сдерживало. Единственное, что могло ему сегодня помешать — это недолеченная травма позвоночника. Неделю назад он вылетел на трассе супер-джи, по его словам, из-за проблем со спиной, падение усугубило ситуацию. Сегодня он собирался стартовать, но специалисты скептически оценивали его перспективы — тонкие и крутые маневры на высокой скорости требовали идеального состояния позвоночника.
Против Отто сегодня играл только его стартовый номер — трасса будет вся в колеях, покрытие у флагов сотрут до травы, и даже знаменитая команда техников Кран-Монтаны вряд ли сможет в достаточной степени этому воспрепятствовать. За — холодная и пасмурная погода и очень специфическая расстановка трассы. Несколько закрытых ворот подряд, мерзкий контруклон в самом начале трассы, потерю времени на котором было уже невозможно компенсировать, одна реальная ловушка на финишном крутяке. Все эти штучки означали, что добиться на этой трассе успеха могли только участники, отвечающие определенным требованиям. Физически сильные и в то же время гибкие и верткие, выносливые и быстрые, умеющие набирать высокую скорость и справляющиеся с крутыми виражами, но этого было недостаточно. Спортсмен должен был любить и уметь рисковать, атаковать, но при этом видеть и оценивать на ходу ситуацию и уметь просчитывать ее на несколько ходов вперед. Ведь просмотр слаломной трассы разрешался только сбоку, соскальзыванием по специальному коридору, и с этого ракурса трудно рассмотреть все те фишки, что ждут при непосредственном прохождении трассы.
Отто как раз соответствовал всем этим требованиям. Сильный, быстрый и рисковый, авантюрный и отчаянный, но сочетающий свой риск с точным расчетом. Трасса была будто поставлена специально под него, как партитура для звезды оперы — с учетом всех его способностей и свойств и таким образом, чтобы продемонстрировать благодарным поклонникам все грани его таланта. Постановщиком был французский тренер — вполне возможно, он в карманах своей парки скрещивал пальчики за Финеля, но трасса получилась вполне подходящая именно для Ромингера.
На просмотре Отто оказался между двумя аутсайдерами — одним австрийцем и своим соотечественником, местным парнем из Сьона, который к 27 годам не имел ни одного места в десятке и, с точки зрения заносчивого Ромингера, зря тратил свое время, деньги ФГС и квоту сборной, продолжая ошиваться в Кубке мира. Впрочем, тут Брум разделял точку зрения Отто и собирался вывести неудачника из основного состава.
— Паршивая вилка, — сказал он, обращаясь к Отто. — Под конец дистанции уже никаких сил не будет ее обрабатывать.
— Ну так береги силы.
— Рассуждай, — презрительно бросил тот. — Если не будешь беречь силы — не дойдешь досюда. А будешь — время потеряешь.
Отто пожал плечами и ничего не ответил. Он дойдет. Вот будет он двадцатисемилетним старичком — может, тоже будет болтать о том, на что у него будут силы. Но совершенно точно — если у него за спиной к тому моменту будет карьера такая же невзрачная и унылая, как у этого парня — он попросту бросит все и пойдет разводить помидоры. А пока он молод, он будет расходовать свои силы из бездонного запаса и загребать жизнь обеими руками.
— А у той тройки снег совсем вынесут, — вмешался австриец. — Нечего тут ловить, мужики.
'Это тебе нечего', — подумал Отто. В конце концов, ни у одного из этих лузеров не было такой ласковой и сексуальной девчонки, как Рене Браун, которой исполнялось сегодня девятнадцать и которая хотела получить его медаль в качестве подарка. Надо полагать, скажи он этим двоим о своих планах войти в тройку, они бы умерли от смеха.
Регерс тоже обратил внимание на ту вилку на финишном спаде:
— Сбивай флаг левее, иначе получишь им по уху.
— Угу.
— Потом сразу жмись вправо, а то поймаешь следующий между лыжами.
— Угу.
— Соберись, черт бы тебя подрал!!!
— Угу.
Темы для светской беседы оказались исчерпаны — Регерс, в отличие от Ромингера, был чистым скоростником, слалом понимал плохо и не мог сказать ничего такого, чего сам Отто не знал бы.
