Однако на практике духовная жизнь двора была соткана из многих нитей, и было трудно полностью отделить от нее даосизм и буддизм. Император по-прежнему полагался на даосскую магию в медицине. Он благоволил художникам, которые прославляли ученость, но конфуцианские герои никогда не монополизировали сферу искусства. Личным фаворитом императора был — на первый взгляд — удивительный человек: эксцентричный пьяница из Нанкина по имени У Вэй. У стал художником, как и многие обедневшие мандарины, потому что его семья не могла позволить себе завершить его научное образование и устроить его на работу в имперский бюрократический аппарат. Его отец растратил семейное состояние на эксперименты в области алхимии — занятие, к которому мог бы пристраститься даос, но которого избегал бы хороший конфуцианец. Возможно, чтобы избежать позора, У приобрел богемную репутацию, пренебрежительно относясь к посетителям, распутничая и демонстрируя безудержную виртуозность: он писал шедевры в таком пьяном виде, что едва держался на ногах, иногда используя руки вместо кистей или размазывая тушь по бумаге или шелку осколками посуды. Когда он все-таки брался за кисть, то крепко сжимал ее и орудовал ею с такой наглостью, словно хотел кромсать и рвать поверхность диагональными мазками. Результаты были потрясающе блестящими. И все же, несмотря на эти нарушения приличий — и несмотря на то, что У создал множество произведений о даосском благочестии для монастырских казначеев, — он знал, как угодить покровителю-конфуцианцу.

Чтобы понять его привлекательность, стоит сравнить его работы с работами его старшего современника Шэнь Чжоу. Горы и деревья на картинах Шэня устремляются ввысь; кажется, что самый воздух в его работах зримо вибрирует от космической энергии. Человеческие труды и жизни кажутся ничтожными пылинками во всей этой необъятности. Его самая известная работа, написанная в 1487 г. и ныне хранящаяся в Национальном дворцовом музее в Тайбэе, известная под названием "Ночное бдение", напоминает о вкусах и обстоятельствах, проявившихся в вызванном дождем мистическом опыте, с которого началась эта глава. Он осознал, что личный опыт будет неполным до тех пор, пока некая невидимая сила не станет частью нас самих. До тех пор колокол и барабан будут немыми, а красота пейзажа — невидимой. Звуки и образы растворяются в воздухе. Но когда они запечатлеваются в человеческом сознании, память и искусство увековечивают их. Художник назвал эту преобразующую силу "волей".

"Звуки исчезают, цвета меркнут; но моя воля, поглощая их, сохраняется. Что же такое эта воля? Она во мне или вне меня? Существует ли она во внешних предметах, или рождается благодаря им?"15

В тишине своего бодрствования, в мистическом взаимопроникновении с остальной природой, когда он словно бы представлял единое целое с окружающими его стимулами, он почувствовал ответ.

"Как велика сила ночного бодрствования! Нужно очистить свое сердце и посидеть в одиночестве при свете только что зажженной яркой свечи. С помощью этой практики можно постичь принципы, лежащие в основе событий и явлений, и тончайшую работу собственного разума... Благодаря этому мы, несомненно, достигнем взаимопонимания"16.

В другой раз он писал "в случайный момент возбуждения" о дождливой ночи, проведенной в разговоре с другом.

Создавая картину под дождем, я заимствую ее влажное богатство.

Сочиняя стихи при свечах, мы коротаем долгую ночь.

На следующее утро, при свете солнца, мы открываем калитку; разлилась весенняя свежесть.

На берегу озера ты оставляешь меня среди поющих ив 17.

Видимый мотив — это пропитанный дождем мир. Комната, в которой сидят художники, притягивает взгляд, потому что она залита светом, но масштаб ее незначителен и мы видим ее нечетко. Дождь доминирует в композиции, просачиваясь сквозь саму бумагу под мокрой кистью Шэнь Чжоу, оставляя в воздухе губчатые мазки, капая с высоких зарослей и густых рощ, которые затеняют хлипкий дом художника, размывая темные горы, возвышающиеся на заднем плане.

У Вэй, напротив, рисовал людей не как фрагменты пейзажа или крошечные точки всеобъемлющего космоса. В его творчестве почти всегда доминирует человечность. Даже когда он изображал людей на крупномасштабных пейзажах, он всегда изображал их крупнее и активнее, чем характерные фигуры Шэнь Чжоу. Когда он рисовал ученых, он заставлял их доминировать в композиции, словно овладевая природой силой мысли и знания. Обычно его мудрецы четко очерчены, в то время как схематичные деревья и холмы вокруг них выглядят незначительными по сравнению с ними.

Хотя конфуцианство никогда не монополизировало китайские ценности, оно доминировало в придворной культуре конца XV в. и в административной элите по всей империи. По общему мнению, империя уже была достаточно велика для своих собственных целей. Она охватывала все, что имело значение под небом. Она могла удовлетворять свои потребности за счет собственных ресурсов. Если "варвары" за пределами границ империи осознавали мудрость признания превосходства Китая, почитания императора, уплаты дани и принятия китайских обычаев, это приветствовалось, потому что отвечало собственным интересам иностранцев. Но лучший способ склонить их на свою сторону — это личный пример, а не война. Государство должно защищать свои границы, а не проливать кровь своих подданных и расходовать богатства на их расширение.

В начале XV столетия, когда фракционные распри отстранили конфуцианцев от власти, Китай на короткое время почувствовал, что может предпринять серьезные усилия для создания морской империи, простирающейся через Индийский океан. Император Юнлэ (годы правления 1402-1424 гг.) настойчиво пытался установить контакты с миром за пределами империи. Он вмешивался в политику южных соседей Китая во Вьетнаме и вовлекал японцев в торговлю. Самым ярким проявлением новой внешней политики стала карьера мусульманского евнуха-адмирала Чжэн Хэ. В 1405 г. он возглавил первую из целого ряда морских экспедиций, цель которых была предметом долгих и неразрешенных научных споров, но которая была направлена, по крайней мере частично, на укрепление политической власти вокруг берегов Индийского океана. Он сменил неугодных правителей на Яве, Суматре и Шри-Ланке, основал марионеточное государство в коммерчески важном Малаккском проливе и собирал дань с Бенгалии. Он продемонстрировал китайскую мощь даже в Джидде, на побережье Красного моря в Аравии, и в крупных портах Восточной Африки, вплоть до острова Занзибар. "Страны за горизонтом, — заявил он с некоторым преувеличением, — и все уголки Земли стали подданными"18. Он пополнил императорский зоопарк жирафами, страусами, зебрами и носорогами — все они считались животными, приносящими удачу, — и обновил китайские географические знания.

Можно ли назвать плавания Чжэн Хэ имперским предприятием? Их официальной целью был поиск беглого претендента на китайский престол, но для этого не потребовались бы столь масштабные экспедиции в столь отдаленные места. Китайцы называли эти суда "кораблями с сокровищами" и делали акцентом на том, что они называли "сбором дани". (В более отдаленных местах, которые посетили корабли Чжэн Хэ, происходящее больше походило на обмен.) Возможно, здесь были замешаны коммерческие цели. Почти все места, которые посетил Чжэн Хэ, издавна играли важную роль в китайской торговле. Частично эти путешествия были научными миссиями: Ма Хуань, переводчик Чжэн Хэ, назвал свою книгу на эту тему "Общий обзор берегов океана", а одними из результатов экспедиций были улучшенные карты и данные о растениях, животных и народах посещенных регионов. Но демонстрация флага всегда в какой-то степени связана с властью или, по крайней мере, с престижем. А агрессивное вмешательство Чжэн Хэ в некоторых местах, а также тон его памятных надписей свидетельствуют о том, что расширение или укрепление имиджа и влияния Китая было частью проекта.

Трудно представить, как еще могли быть оправданы огромные инвестиции государства в его предприятие. Экспедиции Чжэн Хэ были событием ошеломляющего масштаба. Его корабли были намного больше, чем все, что могли выставить европейские военно-морские силы того времени. Сообщалось, что в состав первой экспедиции входили 62 джонки самых больших размеров из когда-либо построенных, 225 судов обеспечения и 27 780 человек личного состава. Судя по недавно обнаруженному рулевому веслу, корабли оправдывали высокие современные оценки, — их водоизмещение, возможно, превышало три тысячи тонн, что было в десять раз больше, чем у самых больших кораблей, плававших в то время в Европе. Седьмое плавание — вероятно, самое продолжительное — составило 12 618 миль. Каждое плавание длилось в среднем более двух лет. В связи с путешествиями Чжэн Хэ выдвигались нелепые претензии. Корабли его флота не выходили за пределы Индийского океана и тем более не открывали Америку или Антарктиду.

Однако его достижения ясно продемонстрировали потенциал Китая стать центром огромной морской империи. Строго говоря, это не были путешествия с целью прокладки новых маршрутов. Как мы уже видели, торговые пути Индийского океана, через морскую Азию и в Восточную Африку были знакомы китайским купцам на протяжении веков. В начале XIII в. Чжао Жугуа составил практическое руководство для коммерческих путешественников по Юго-Восточной Азии и Индии. Конечно, при силовой поддержке инициатив открывались возможности для увеличения коммерческих перспектив. Торговля в этом регионе была очень прибыльной, включая пряности, ароматную древесину твердых пород, ценные лекарственные препараты и экзотические продукты животного происхождения. Однако мотивы отправки "кораблей с сокровищами" выходили за рамки простой коммерции. Чжэн Хэ участвовал в так называемых миссиях по демонстрации флага, поражая порты, которые он посещал, мощью Китая, и вызывая по возвращении благоговейный трепет у подданных императора экзотическими диковинками, которые китайцы считали данью отдаленных народов 19. Официальным предлогом для его миссии, в который мало кто верил тогда или сейчас, был поиск беглого бывшего императора, который предположительно скрывался за границей. Очевидно, были и стратегические соображения. Чжэн Хэ активно вмешивался в политику некоторых портов Юго-Восточной Азии, которые имели важное значение для торговли и безопасности Китая. Незадолго до этого в Центральной Азии под руководством тюркского вождя Тимура, широко известного на Западе как Тамерлан или Тамберлан, возникла потенциально враждебная империя; опасения, возможно, побудили китайцев искать союзников и собирать разведданные по окраинам новой угрозы. Каковы бы ни были мотивы этих экспедиций, одним из их последствий стало укрепление знаний китайцев о маршрутах, по которым водил свои флоты Чжэн Хэ, а также составление практических карт и навигационных инструкций.

Адмирал был мусульманским евнухом монгольского происхождения. Каждая черта его происхождения выдавала в нем чужака среди конфуцианской научной элиты, которая доминировала в политической жизни Китая. Когда в 1403 г. император назначил его командующим первого морского оперативного соединения, это стало триумфом четырех связанных между собой придворных группировок, чьи интересы вступали в противоречие с конфуцианскими ценностями. Во-первых, существовало коммерческое лобби, которое хотело заручиться военно-морской поддержкой китайских торговцев в Индийском океане. Наряду с торговцами империалистическое лобби хотело возобновить программу имперской агрессии, которую поддерживала предыдущая династия, но которой противостояли конфуцианцы, считавшие, что империя должна расширяться, при необходимости, путем мирного привлечения "варваров" в свою орбиту. Кроме того, существовало всегда могущественное буддийское лобби, которое требовало от государства прекращения финансирования скептически настроенных или антиклерикальных конфуцианских групп, и выделения средств на другие проекты, и которое, возможно, почувствовало возможности для распространения веры под официальной эгидой имперской экспансии.

Эти плавания предоставили Китаю отличную возможность продемонстрировать свой потенциал в качестве стартовой площадки для морской империи: мощность и производительность его верфей, а также способность организовывать масштабные экспедиции и отправлять их на огромные расстояния. Столкновения Чжэн Хэ с противниками однозначно продемонстрировали превосходство Китая. Во время первой экспедиции он столкнулся с вожаком китайских пиратов, который основал собственное разбойничье государство в бывшей столице Суматры Шривиджайе. Пиратов перебили, а их правителя отправили на казнь в Китай. Во время третьего плавания сингальский король Шри-Ланки попытался заманить Чжэн Хэ в ловушку и захватить его флот. Китайцы рассеяли его войска, захватили его столицу, депортировали его в Китай и посадили на его место самозванца. Во время четвертой экспедиции суматранский вождь, отказавшийся сотрудничать в обмене подарков на дань, был разбит, схвачен и, в конечном итоге, казнен.

Из всех актов политического вмешательства Чжэн Хэ, пожалуй, наиболее значимым (с точки зрения долгосрочных последствий) была его попытка создать китайское марионеточное королевство для контроля над торговлей в Малаккском проливе, ключевом пункте на обычном маршруте между Китаем и Индией. Он решил возвысить Парамешвару, главаря разбойников, который был изгнан из своего королевства и основал крепость на болотах в том месте, которое сейчас известно как Малакка, на малайском побережье. В 1409 г. Чжэн Хэ пожаловал ему печать и королевские одежды. Парамешвара отправился в Китай, чтобы лично отдать дань уважения, и установил клиентские отношения с императором; китайское покровительство превратило его скромную крепость в большой и богатый торговый центр.

Собственное восприятие Чжэн Хэ своей роли, похоже, сочетало имперский импульс с мирным вдохновением коммерции и науки. Надпись на стеле, воздвигнутой им в 1432 г., начиналась в ура-патриотическом духе: "Императорская династия Мин, объединяя моря и сушу, превзошла дома Хань и Тан... Страны за горизонтом и от края до края земли стали нашими подданными". Это было преувеличением, но он добавил, более правдоподобно, из уважения к торговцам и географам: "Как бы далеко они ни находились, все пути к ним проложены и расстояния вычислены"20. Одним из плодов путешествий стало "общее обследование берегов океана". Копии навигационных карт сохранились благодаря тому, что они были воспроизведены в печатном издании 1621 г. Как и европейские карты того же периода, они представляют собой схемы направлений плавания, а не попытки составления масштабных карт. Пути, отмеченные компасными ориентирами, показывают маршруты между основными портами и представляют в наглядной форме навигационные указания, записанные Чжэн Хэ. Все они имеют форму: "Следуйте такому-то пеленгу в течение такого-то количества вахт". У каждого порта указана его широта в соответствии с высотой Полярной звезды над горизонтом, которую Чжэн Хэ проверял с помощью "табличек с путеводными звездами" — дощечек из черного дерева различной ширины, которые, будучи размещены на фиксированном расстоянии от лица наблюдателя, служили для точного измерения расстояния между звездой и горизонтом.