На XII съезде РКП (б), созванном в апреле 1923 года, Сталин и его сторонники успешно подавили оппозицию, которую возглавили грузины и украинцы.
Христиан Раковский, болгарин по происхождению и глава украинского правительства, в своем выступлении сослался на последние заметки Ленина о национальном вопросе, назвал партийный и государственный аппарат агентами великодержавного шовинизма. Он предложил отнять у центрального правительства девять десятых власти и передать эту власть республикам. Национальный вопрос Раковский определял как ключевой в успехе социалистической революции: “Это есть вопрос смычки революционного российского пролетариата с 60 млн. крестьян-инородцев”11. Сталин не впечатлился, ответив так: “… Поставить великорусский пролетариат в положение неравноправного в отношении бывших угнетенных наций, — это значит сказать несообразность… Ежели мы перегнем палку в сторону крестьянских окраин, в ущерб пролетарским районам, то может получиться трещина в системе диктатуры пролетариата”12.
Сталин и его сторонники выиграли бой. Вскоре несдержанный Раковский покинет Украину и отправится в почетную ссылку в Лондон в качестве советского посла. XII съезд РКП (б) утвердил политику поддержки нерусских культур в национальных республиках — это была уступка в обмен на отобранные права республиканских правительств и нарушение принципов федерализма. Позицию партии в отношении культурного фронта сформулировал Григорий Зиновьев:
Не можем мы стоять на точке зрения нейтральности, на точке зрения того, что вот, пускай там, на Украине или еще где, борются две культуры, а мы подождем и посмотрим, что из этого выйдет. Это точка зрения не наша, особенно теперь, когда наша партия стоит у власти. Мы должны сыграть в этом вопросе активную роль; мы должны сделать так, чтобы азербайджанский крестьянин видел, что если у него рождается школа на его родном языке, то это благодаря коммунистам, и именно благодаря Российской Коммунистической партии13.
На XII Съезде РКП (б) Сталин частично принял взгляды Ленина, увидев в великорусском шовинизме главную угрозу единству страны, но отказался снять с “крючка” нерусский национализм. В своих завершающих ремарках он утверждал:
Мы не можем не вести борьбу на два фронта, ибо только при условии борьбы на два фронта, — с шовинизмом великорусским, с одной стороны, который является основной опасностью в нашей строительной работе, и шовинизмом местным — с другой, — можно будет достигнуть успеха, ибо без этой двусторонней борьбы никакой спайки рабочих и крестьян русских и инонациональных не получится. В противном случае может получиться поощрение местного шовинизма, политика премии за местный шовинизм, чего мы допустить не можем14.
Ленин на съезде не присутствовал. Он так и не восстановился после очередного инсульта и 21 января 1924 года скончался. Через пять дней после его смерти, 26 января, в Москве собрался II Всесоюзный съезд Советов, который принял новую конституцию Союза. Сталин отказался ограничить роль союзного центра, как предлагал Ленин. Вместо этого съезд внимал Сталину, присягнувшему на верность Ленину и ленинизму. “Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять и расширять Союз Республик, — провозгласил Сталин. — Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним с честью и эту твою заповедь!”15 Ленинское видение великорусского национализма как главной угрозы во внутренней политике, противопоставленное позитивным мерам по отношению к нерусским, будет характеризовать национальную политику Сталина до конца 1920-х годов. Сталин хранил верность некоторым идеям Ленина — но не всем.
Сталин принял ленинскую модель Союза, но адаптировал ее под себя. Свою концепцию автономизации республик он замаскировал под федеративный союз. Две трети Совета Национальностей в советском парламенте составляли депутаты России. И нигде сталинская перемена фасада не была столь же очевидной, как в структуре истинной основы советской власти — партии большевиков. Она по-прежнему называлась Всероссийской и контролировалась из Москвы.
Ленин не настоял на конфедерации, и остается неясным, на самом ли деле он хотел воплотить эту модель в жизнь или просто использовал ее как аргумент в полемике со Сталиным. Но он победил в вопросе о структуре Союза — и эта победа будет иметь для русского народа даже большие последствия, чем для нерусского населения бывшей империи. Победа Ленина создала отдельную республику для русских внутри Союза — и наделила их территорией, учреждениями, населением и идентичностью, отличными от всесоюзных. В государстве, которое задумал Сталин, русским предстояло по-прежнему делить все эти институции с империей, переименованной в Союз. В творении Ленина у них не было выбора, кроме как обрести идентичность, отличную от имперской. Победа Ленина сыграла большую роль в разрушении дореволюционной модели единого общерусского народа. Итогом стал значительный сдвиг в самовосприятии русских — и в том, как их воспринимают все остальные. Почти по умолчанию Ленин стал отцом современной русской нации, в то время как Советский Союз стал ее колыбелью.
Глава 14
Национальный коммунизм
Встречу устроили в одном из польских городков на советской границе, в привокзальном ресторане. Мужчина средних лет показал визави — более старшему, с бородой, тронутой сединой, — тайный знак, которым был особый спичечный коробок. Бороду теперь носил Василий Шульгин, уроженец Киева и русский националист, принимавший участие в драматическом отречении Николая II и после служивший советником в Добровольческой армии Антона Деникина. Он много недель готовился тайно приехать в Советский Союз и ждал назначенного часа в своем имении на теперь уже польской Волыни. Человек со спичками, контрабандист, обещал помочь ему перейти границу.
Шульгин ехал в СССР, чтобы встретиться с лидерами тайной монархической организации, установившими контакты с русскими эмигрантами в Европе. Он перешел советскую границу ночью 23 декабря 1925 года, посетил Киев, Москву и Ленинград и смог увидеться с предводителями русских монархистов. 6 февраля 1926 года он покинул Советский Союз. По возвращении опубликовал книгу о своем путешествии — “Три столицы”, вызвавшую сенсацию и скандал среди русской эмиграции на Западе. Визит в Советский Союз позволил Шульгину оценить не только политическую атмосферу в стране, но и результаты новой национальной политики коренизации. Шульгин критиковал советский режим, но утверждал, что большевики дали слабину: новая экономическая политика (НЭП, комплекс мер, восстанавливающих элементы рыночной экономики), введенная Лениным после Гражданской войны, оздоровляла страну и несла надежду на возрождение русского величия.
Шульгин не знал, что его поездку в Киев, Москву и Ленинград организовало и сопровождало ГПУ. Его агенты помогли ему перейти границу, и они же вели с ним переговоры от лица фиктивной монархической организации. Весь этот маскарад затеяли ради того, чтобы заманить в Советский Союз Петра Врангеля, последнего предводителя Белого движения, — и арестовать его. Врангель не приехал, и в ГПУ решили использовать визит Шульгина, чтобы повлиять на споры среди русских эмигрантов, представив большевистский эксперимент в самом привлекательном свете. Как и ожидали тайные манипуляторы, Шульгин покинул Советский Союз в полной уверенности, что Россия восстанавливает силы, а большевики невольно способствуют возрождению великорусского государства. Обо всем этом он написал в своей книге, которую ГПУ проверило, прежде чем она ушла в печать. Но даже пусть советские агенты и обманули Шульгина, успехи и провалы политики коренизации он оценил довольно точно.
Главным архитектором и вдохновителем политики коренизации выступил Иосиф Сталин, народный комиссар по делам национальностей РСФСР и генеральный секретарь ЦК ВКП(б). Несмотря на то что они с Лениным расходились во взглядах на устройство Советского Союза, оба большевистских вождя считали национализм неизбежным этапом в развитии человеческого общества — чем скорее позволить нациям расцвести, тем быстрее они завершат эту стадию и минуют ее, открыв путь к интернациональному обществу будущего.
Политика коренизации имела два главных компонента: один — политический и социальный, другой — культурный и лингвистический. Политика была одобрена на XII съезде РКП (б) в апреле 1923 года, когда Ленин уже ушел с политической сцены, но в ее основе лежали статьи Ленина об украинском вопросе — особенно работы, написанные в декабре 1919 года, когда Красная армия снова отвоевала Украину у Деникина и Петлюры. В то время Ленин выступал за внедрение в советские учреждения местных кадров. Теперь партия запустила программу позитивной дискриминации — стала заполнять представителями нерусских народов партийные и правительственные учреждения, тем самым создавая новые местные элиты, лояльные к далекой Москве.
Культурный компонент политики коренизации призывал содействовать национальным языкам и культурам: началось с поддержки образования, издательского дела и театральных представлений на национальных языках, а закончилось обязательной “украинизацией”, “белорусизацией” и прочими “-зациями” партии и правительственного аппарата, сначала на местном уровне, затем в крупных городах и столицах. Меры эти были призваны укоренить новый советский режим на нерусской периферии бывшей Российской империи.
Сталин защищал программу коренизации не только потому, что разделял ленинские убеждения. С политической точки зрения привлечение местных кадров было самым очевидным способом преодолеть враждебность со стороны представителей нерусских народов, с которой большевики столкнулись во время Гражданской войны, и смягчить централизованность структуры большевистской партии. По условиям союзного договора формально независимым государствам, например Украине и Белоруссии, предстояло отказаться от ключевых политических функций, в том числе обороны и внешней политики. В качестве компенсации была увеличена доля местных представителей в республиканских партийных комитетах. Одновременно национальные языки должны были активнее использоваться в административной, образовательной и прочих сферах жизни общества.
Более того, Сталину нужна была поддержка республиканских кадров в борьбе за власть в Москве, и политика коренизации обеспечивала такую поддержку. В его зоне ответственности были кадровые вопросы, и он находился в идеальном положении, чтобы формировать вокруг себя круг лично обязанных ему представителей местных элит и рассчитывать на их лояльность в схватке с многочисленными соперниками по Политбюро, среди которых были Лев Троцкий, Лев Каменев и Григорий Зиновьев.
Самой важной нерусской республикой в политических расчетах Сталина была Украина. Пока русские “владели” Всесоюзной коммунистической партией, которая до 1925 года называлась Российской Коммунистической партией (большевиков), украинские коммунисты сформировали самую крупную “автономную” партийную организацию в стране. До 1923 года главой украинского правительства был Христиан Раковский, союзник Троцкого, использовавший стремление Украины к автономии, чтобы поставить под сомнение положение Сталина во властном центре. Весной 1923 года, когда Раковского вывели из игры на XII съезде РКП (б) и вскоре отправили послом в Лондон, Сталин приложил немало усилий, чтобы завоевать симпатии украинских большевиков. В апреле 1925 года он поставил Лазаря Кагановича, еврея родом с Украины и своего преданного помощника, во главе украинской партийной организации.
Период после XII съезда РКП (б) на Украине получил название “декретной украинизации”: власти издавали один декрет за другим, требуя стремительной украинизации образования, культуры, правительственного аппарата. И если в средствах массовой информации и в издательском деле переход с русского на украинский произошел быстро, то в административных учреждениях инициатива встретила много препятствий. Сроки реализации проекта сдвигались снова и снова, а аппарат все не желал переходить на украинский язык. Этому противились и сами члены партии, а там на 1924 год было 45 % русских, зз % украинцев и 14 % евреев.
Дмитрий Лебедь, второй секретарь ЦК Компартии Украины, выдвинул теорию о противоборстве двух культур. Он считал русский язык и русскую культуру атрибутами города и тем самым — рабочего класса, а украинский язык и украинскую культуру — атрибутами деревни. В конфликте двух этих культур, утверждал Лебедь, коммунисты должны быть на стороне пролетариата, а не мелкой буржуазии и крестьянства. И хотя Лебедю пришлось воздерживаться от популяризации своей теории накануне XII съезда РКП (б), который принял политику коренизации, его взгляды были широко распространены среди партийного руководства.
В декабре 1925 года, во время пребывания в Киеве, Василий Шульгин мог увидеть первые итоги “декретной украинизации” своими глазами. Знаки новой политики были везде. До революции бульвар, ведущий к железнодорожному вокзалу, назывался Бибиковским, в честь Дмитрия Бибикова, киевского генерал-губернатора с 1837 по 1852 год. Теперь он получил имя Тараса Шевченко — в честь поэта, арестованного в Киеве в 1847 году, во время губернаторства Бибикова. От памятника русскому графу Алексею Бобринскому, основателю сахарного производства в Киевской губернии, осталось лишь основание, на котором теперь стояла пирамида с надписью на украинском — она увековечила годовщину Октябрьской революции. Вывески на магазинах и государственных учреждениях тоже были на украинском.
Не меньше тревожило Шульгина и то, что его давний соперник, Михаил Грушевский, лидер революции 1917 года на Украине, вернулся в Киев из Центральной Европы после многолетнего изгнания. И если Шульгин приехал в Киев инкогнито, под именем Эдварда Шмидта, то Грушевский жил открыто, большевистская власть радушно его приветствовала, а сам он занял видный пост во Всеукраинской академии наук. Шульгин побывал на том месте в Киеве, где когда-то стоял дом Грушевского. Дом сгорел от попавшего в него снаряда в январе 1918 года. “Но и это время прошло, — писал Шульгин в путевых заметках. — А добродий Михайло? Благоденствует. Жив, курилка… На долю самого Михайлы выпало «немножечко, столечко» республики, которая, правда, сожгла его дом, но сие только «по недоразумению»: это видно из того, что в настоящее время Грушевский помирился с СССР, вернулся в Киев и чернокнижным языком бормочет хвалу советской власти. Очевидно, за учреждение «украинской республики»”1.
Находясь в Киеве, Шульгин заметил, что коренизация вызывала мощное сопротивление. Сев на поезд, идущий в Москву, он стал участником разговора о новой политике. “Ну да!.. Что вы хотите! Мои девочки должны знать такой язык, который был бы для чего-нибудь им нужен. Вы мне скажите, что они с этой мовой будут делать?!”2 — бросила еврейка, уроженка Украины, ныне живущая в Москве. Шульгин радовался, слыша на улицах Киева русскую речь: в этом он видел знак провала не только проекта украинизации, но и самой власти большевиков, связавшей себя с этим проектом. Киев все так же в основном говорил по-русски, несмотря на впечатляющие усилия большевиков не только сменить названия и вывески в городах, но и ввести украинский в систему образования.
