Литература.
Астайкин А. 1996. Летописи о монгольских вторжениях на Русь: 1237—1480. Русский разлив. т. 1. М.
Бартольд В.В. 1962. Сочинения. т. 1. М.: Наука.
Березин И.Н. 1864. Очерк внутреннего устройства улуса Джучиева. СПб.
Вернадский Г.В. 1997. Монголы и Русь. Тверь: ЛЕАН; М.: АГРАФ.
Веселовский И.И. 1911. Татарское влияние на посольский церемониал в московский период русской истории. Отчет о состоянии и деятельности Императорского Санкт-Петербургского университета за 1910 год. СПб.
Горский А.А. 1995. Москва, Тверь и Орда в 1300—1339 годах. Вопросы истории, № 4, с. 34—46.
Гумилев Л.Н. 1989. Древняя Русь и Великая степь. М.: Мысль.
Гуревич А.Я. 1970. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М.: Высшая школа.
Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. 1950. Золотая Орда и ее падение. М.: Изд-во АН СССР.
Егоров В.Л. 1985. Историческая география Золотой Орды в XIII—XIV вв. М.: Наука.
Жуковская Н.Л. 1988. Категории и символика традиционной культуры монголов. М.: Наука.
Зимин А.А. 1952. Народные движения 20-х гг. XIV в. и ликвидация системы баскачества в Северо-Восточной Руси. Изв. АН СССР. Сер. истории и философии. т. 9. № 1.
Каштанов С.М. 1988. Финансы средневековой Руси. М.: Наука.
Крадин H. Н. 1992. Кочевые общества. Владивосток: Дальнаука.
Кривошеев Ю.В. 1999. Русь и монголы. Исследование по истории Северо-Восточной Pycu XII—XIV веков. СПб.: Изд-во СПбГУ.
Крюков В.М. 1997. Ритуальная коммуникация в Древнем Китае. М.
Кучкин В.А. Летописные рассказы о слободах баскака Ахмата. Средневековая Русь. Вып 1 / Отв. ред. А.А. Горский. М.
Мосс М. 1996. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии. М.: Восточная литература.
Насонов А.Н. 1940. Монголы и Русь (История татарской политики на Руси). М.; Л.: Изд-во АН СССР.
Першиц А.И. 1973. Данничество. М.
ПСРЛ, I: Полное собрание русских летописей. т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 1962.
ПСРЛ, VII: Полное собрание русских летописей. т. 7. Летопись по Воскресенскому списку. СПб., 1856.
ПСРЛ, VIII: Полное собрание русских летописей. т. 8. Продолжение летописи по Воскресенскому списку. СПб., 1859.
ПСРЛ, X: Полное собрание русских летописей. т. 10. Патриаршая или Никоновская летопись. М., 1965.
ПСРЛ, XI: Полное собрание русских летописей. т. 11. Патриаршая или Никоновская летопись. М., 1965.
ПСРЛ, XV: Полное собрание русских летописей. т. 15. Вып. 1. Рогожский летописец. М., 1965.
ПСРЛ, XVIII: Полное собрание русских летописей. т. 18. Симеоновская летопись. СПб., 1913.
ПСРЛ, XXV: Полное собрание русских летописей. т. 25. Московский летописный свод конца XV века. М.; Л., 1949.
Сахаров А.М. 1959. Города Северо-Восточной Руси XIV—XV вв. М.
Скрынникова Т.Д. 1989. К вопросу о формировании монгольской государственности в XI—XII вв. Исследования по истории и культуре Монголии. Новосибирск, с. 29—45.
Скрынникова Т.Д. 1997. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. М.: Восточная литература.
Тизенгаузен В.Г. 1941. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. т. 2. М.; Л.: Изд-во АН СССР.
Тихомиров М.Н. 1955. Куликовская битва 1380 года. Вопросы истории, № 8, с. 11—25.
Трепавлов В.В. 1993. Статус «Белого царя»: Москва и татарские ханства в XV—XVI вв. Россия и Восток: проблемы взаимодействия. ч. 2. М.
Федоров-Давыдов Г.А. 1973. Общественный строй Золотой Орды. М.: Изд-во МГУ.
Фроянов И.Я. 1980. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л.: Изд-во ЛГУ.
Черепнин Л.В. 1977. Татаро-монголы в Азии и Европе / Отв. ред. С.Л. Тихвинский. М., с. 186—209.
Часть III
Монгольское общество
Дж. Флетчер
Средневековые монголы: экологические и социальные перспективы[39]
При всем том, что было написано о монголах XII—XIV столетий, некоторые фундаментальные вопросы продолжают интриговать нас. Что приводило их в движение? Почему они несли намного больше разрушений, чем другие номадные завоеватели, которые предшествовали им? Почему они стали мусульманами в мусульманских землях, но — за исключением немногих индивидов — не конфуцианцами, даосистами или китайскими буддистами в Китае, либо христианами на Руси? Почему они остановились именно в то время и в том месте, когда это произошло? Почему их империя так быстро распалась?
Конечно, существует много других интересных вопросов о монголах, касающихся, например, их военных методов и стратегии, характера и целей их правления, или влияний их завоеваний и владычества на мировую историю — но пять вопросов, которые я поставил в начале статьи, обладают особой важностью для того, кто хочет понять поведение монголов на Среднем Востоке[40]. Моя цель в этой работе — предложить некоторые частичные ответы. То, что следует ниже, есть полет фантазии, выходящий за пределы моих источников. Я пишу в изъявительном наклонении, надеясь, таким образом, спровоцировать дискуссию, но мое собственное мнение является, скорее, сослагательным или вопросительным.
Прежде всего, будет полезно сделать обзор по экологической и социальной обстановке, из которой монголы появились в XIII в. как мировая сила.
Экология.
Для целей настоящей статьи и не теряя из виду того факта, что в реальности различия между окружением, к которому адаптировались кочевники евразийских степей, фактически бесконечны, я хотел бы провести различие между двумя районами распространения пасторализма, которые для удобства буду именовать «степями» и «пустынями». Пустынная среда характерна для Средней Азии (региона, который включает нынешний Афганистан, Советскую Среднюю Азию без Казахстана, Сянцзян южнее Тянь-Шаня) и Ближнего Востока. Степная среда охватывает широкую зону, простирающуюся от Европы до Маньчжурии примерно по 50-й параллели северной широты. Ее основными регионами являются южнорусские степи, Казахстан, Джунгария, большая часть Амдо (нынешняя провинция Синцзян) и Монголия к северу и югу от Гоби.
Степи отличаются меньшей сухостью, чем пустыни Ближнего Востока, и представляют собой, главным образом, обширные прерии и горные склоны, на которых даже сейчас немного городов и поселений земледельцев, а в прошлые времена было и подавно меньше. Обычно эти территории представляли незаселенные луга, находящиеся далеко от мест поселения земледельцев.
Невозможно жестко связать те или иные тюрко-монгольские этнографические общности с каким-либо определенным типом кочевничества. В рамках широкого и сложного разнообразия территориальных и временных окружающих условий эти тюркоязычные и монголоязычные народы адаптировались к целому спектру хозяйственных систем от интенсивного земледелия до чистого номадизма, включая случаи смешанного хозяйствования, где отсутствует резкое разделение на кочевников и земледельцев. Тюрки и монголы были кочевниками, полукочевниками (с разной степенью подвижности) и даже земледельцами.
В XII в. монголы не были лингвистической или этнографической общностью, но были просто доминирующим племенем одной из племенных конфедераций, которые населяли степи нынешней Монголии (условно говоря, «монгольских степей»). Вероятно, ни само племя монголов, ни другие племена конфедерации, которой монголы дали свое имя, не состояли полностью из этнографических монголов или народов, которые говорили на монгольском языке.
Кроме них существовали еще три крупные конфедерации — татар, найманов и кереитов. По всей видимости, они также имели в своем составе население, которое мы относим к монголам с этнографической и лингвистической точки зрения. Монголы (в сформулированном выше смысле), вероятно, составляли большинство населения монгольских степей, однако неизвестно, в какой пропорции по отношению к номадам, которых с этнографической и лингвистической точки зрения следует отнести к тюркам. «Тайная история монголов» рассказывает о народах «девяти языков» [Cleaves 1982, p. 178]. Думается, речь идет и о языках, и о диалектах.
Для членов монгольского племени, членов монгольской конфедерации и для населения монгольских степей с экологической точки зрения территорией обитания были аридные зоны, а основой хозяйства — скотоводство и охота. Адаптация к степным условиям требовала от всего населения сезонных миграций в поисках «воды и травы», как это изложено в китайских хрониках. Кочевники не имели стационарных поселений, недвижимых мест проживания, хотя их миграционные маршруты были, по большей части, фиксированными. Такая жизнь была трудна и неопределенна. Скот любой группы, большая часть животных, составлявших основное богатство племени, даже стада всей конфедерации могли быть утеряны практически за одну ночь от болезней или голода.
За исключением непрерывной миграции, пасторальный номадизм может иметь больше общего с земледельческим оседлым хозяйством, чем это обычно признается. Даже степные кочевники практиковали некоторые зачатки земледелия, сея зерновые в пригодных для этого местах и возвращаясь позднее, чтобы собрать урожай. Однако подвижность предполагает особую культурную и социальную динамику и, следовательно, предполагает качественные отличия между культурами и обществами оседлых и номадных экологических моделей.
Скотоводство и постоянные перемещения способствуют двум характеристикам, которыми номады евразийских степей прославились в истории — инициативности и быстрой способности к адаптации. Необходимость быть всегда в движении, временно останавливаться в незнакомых местах вынуждала их к быстрой адаптации. Кочевники-скотоводы должны были адаптировать свою культуру к регулярным и сезонным изменениям внешней обстановки в мирное время и к внезапным и радикальным переменам окружающих условий в периоды войны. Вид «естественного отбора» приучил номадов наслаждаться ощущением свободы. Им нравилось движение и их тянуло к нему.
Миграция означала наличие руководства, постоянную готовность встретить непредсказуемые опасности и всегда быть готовым к схватке с неизвестным врагом. Вожди номадов были приучены обеспечивать передвижения своих народов и стад по регулярным маршрутам миграций. Эти навыки помогали им контролировать постоянные передвижения войск и толп пленников. Миграция стимулировала развитие воинских качеств, умение всадников метко стрелять из лука на скаку. Облавные охоты, проводившиеся в мирное время, помогали координации для решения тактических задач в периоды войны.
Когда мужчины участвовали в военных кампаниях, они могли оставить стада на своих жен и детей. Скотоводство не требовало большой трудоемкости производства. Номадам не нужно было защищать засеянные поля и постоянные жилища. По этой причине они могли легко выдерживать войну на своей территории. В условиях степи война никогда не была настолько разрушительной, как в оседлом земледельческом мире.
Когда начиналось сражение, в нем участвовали все. Различия между воином и пастухом не существовало. Война и набеги — и «месть» (ös), которую они практиковали — были славой племени и всего народа. Монгольская культура XIII столетия была культурой воинов. Культурой, которая больше всего ценила героев.
С экологической точки зрения не требовалось общественной организации выше уровня племени. Всякий, претендующий на место надплеменного вождя, должен был заставить подчиняться себе высокомобильное население, которое могло просто откочевать, проигнорировав, тем самым, претензии на власть. Племенные вожди не горели желанием потерять свою автономность, так чтобы властелин всей кочевой федерации мог править или облагать налогами их племена. В отличие от аграрных обществ, которые могли копить богатство и хранить его, степное общество покоилось на богатстве, состоящем из скота, которому были необходимы обширные пастбища и которое нельзя было концентрировать в едином центре власти. По этой же самой причине надплеменной правитель не мог содержать постоянную армию, которая была бы в его полном распоряжении.
Общество.
Лояльность племен не могла бесконечно поддерживаться силой. Ее следовало покупать. Чтобы купить покорность племен, тот, кто был правителем, должен был дать им нечто, чего они не могли получить сами. Внешняя опасность не являлась причиной, достаточной для необходимости объединения в стабильную надплеменную политию (supratribal polity), поскольку для самообороны было достаточно временных альянсов. В то же самое время при внезапном нападении кочевники часто предпочитали просто рассеяться и укрыться в труднодоступных местах.
Скот представлял жизненно важное богатство для номадов. Минимальный прожиточный уровень составлял от 20 до 40 животных на каждую семью. Для того чтобы повысить собственный капитал в форме скота, можно было совершить набег на соседей. Но для того чтобы отнять животных у других кочевников, также необязательно было объединяться в надплеменную политою. Грабеж других номадов не мог быть долговечным средством для обогащения. Набеги означали насилие и, во всяком случае, награбленное добро нельзя было хранить. Угнанных животных следовало распределить для выпаса между скотоводами, и если у них было достаточно своего скота, подобный постоянный источник обогащения мог создать проблемы для использования пастбищных ресурсов.
В то же время для вымогания богатств у земледельческого общества степным кочевникам требовалась надплеменная полития. Племенное сообщество номадов могло совершить набег на земледельческое поселение или городок, захватывая продукцию такого типа, которую не могла производить степная экономика. Однако сельские жители и города обычно защищались государством, так что в обычной ситуации набег являлся достаточно редким событием, обусловленным какими-то особыми обстоятельствами.
Долговременное вымогательство богатств у оседлых народов было не под силу отдельным племенам, хотя номады всегда имели в той или иной степени возможность вести мирную торговлю и выменивать излишки скотоводческого производства на продукцию земледельческого хозяйства, что не способствовало стремлению племен отказаться от своей автономии в пользу надплеменных объединений. Так было в отношениях с Китаем, где деление на кочевников и земледельцев было более резким, чем в других частях евразийских степей, и где правящая бюрократия обычно монополизировала или сильно ограничивала внешнюю торговлю со степняками. Это не стимулировало развитие торговли с номадами.
Перед степными кочевниками открывались три альтернативные политики для получения китайских товаров: набеги, угроза набегов или прямое вымогательство. Четвертая политика, обычно практикуемая номадами пустынных зон Средней Азии и Ближнего Востока, а именно, завоевание и прямое управление, была непрактична для номадов степных зон вследствие больших расстояний между миром степей и миром земледельцев. Фактически только монголы в XIII—XIV вв. были единственной кочевой империей, которая правила Китаем. Все предыдущие династии завоевателей Китая в Восточной Азии являлись не монгольскими, а «маньчжурскими», как их назвал антрополог Т. Барфилд[41].
