К примеру, бывший крымский, затем касимовский хан Нур-Даулет бин Хаджи-Гирей (годы правления в Касимовском ханстве — 1486—1490), бывший родным братом правящего в то время в Крыму хана Менгли-Гирея бин Хаджи-Гирея, являлся грозным оружием московской внешней политики по отношению к Крымскому ханству892. Его династические претензии на ханский престол в Крыму были подкреплены его реальным правлением в этом государстве, и это позволяло оказывать эффективное давление на политику Крымского ханства, заставляя Менгли-Гирея корректировать свои действия в связи с линией московского великого князя. Причем реально пытаться усадить Нур-Даулета на крымский престол было совершенно не обязательно. Чуть позже Москва пыталась использовать этот опыт, приглашая к себе султана Ахмеда бин Менгли-Гирея[194].
При этом интересно, что, несмотря на «оппозиционность» Нур-Даулета правившему на тот момент в Крыму хану Менгли-Гирею, сам факт принадлежности Мещерского юрта крымской династии воспринимался положительно, хотя это и создавало проблемы крымскому хану. Когда после смерти последнего представителя крымской династии в Касимове султана Джаная бин Нур-Даулета выбор Москвы в назначении на касимовский престол пал на Шейх-Аулияра бин Бахтияра, большеордынского Джучида[195], это вызвало общее возмущение в Крымском юрте:
Над Нур-Довлатовыми и над Касымовыми слугами на нашем юрте недруга нашего сына Шаг-Влияра, того ли тебе пригоже, взяв, держати?895
Градус этого возмущения практически не спадал на протяжении всей первой половины XѴI в.896[196] Москва умело манипулировала касимовским престолом как средством достижения своих собственных внешнеполитических целей.
Итак, московские правители активно использовали свой географический и политический фронтир, Мещеру, или Касимовское ханство, как «кнут и пряник» для своих татарских союзников и оппонентов. Касимов успешно совмещал в себе две функции: он был как военным щитом южной границы Московского государства, так и средством дипломатического давления на «недругов» великого князя897.
Расположенность в пограничной зоне, что делало контакты со Степью иногда попросту вынужденными, давнее наличие татарских поселений на данной территории, включая родовые владения Ширинов, правление крымских Гиреев, свободный приезд-отъезд татарской знати в Мещеру и обратно в позднезолотоордынские государства и в то же время верховный сюзеренитет московского великого князя и принадлежность ему как его «вотчины» делало Касимовское ханство своеобразным островком Степи в Московском государстве.
Учитывая, что юрт в Мещере просуществовал около 100 лет, а также то, что в дальнейшем Москва стала использовать практики, апробированные в Касимове, в том числе и на старомосковских землях, в самом центре своей территории, можно предположить, что существование татарских анклавов каким-то образом отразилось и на месте самой Москвы в позднезолотоордынском политическом пространстве. Насколько обоснованны эти догадки, покажет материал следующего параграфа.
Параграф третий
МАРКЕРЫ ВКЛЮЧЕННОСТИ МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА В ПОЗДНЕЗОЛОТООРДЫНСКУЮ ПОЛИТИКУ
Сотрудничество Москвы и ее правителей с татарским миром в ХѴ-ХѴІ вв. постоянно эволюционировало. Рассматривая данный процесс в указанный период, нельзя обойтись без экскурса в прошлое на два века назад. Этот экскурс необходим исследователям для того, чтобы понять, как работала система, вектор которой был заложен еще в XIII в. Именно этот вектор задавал весь контекст ордынско-московских связей ХѴ-ХѴІ вв.
Базис и эволюция отношений «Орда-Москва»
Завоевав «саблею» большинство княжеств Северо-Восточной и Южной Руси в 1237—1241 гг., правитель Улуса Джучи Бату бин Джучи бин Чингис ясно обозначил направленность связей между Ордой и Русью на время от 1240-х до 1540-х гг. включительно. В данной системе Орда стала бесспорным сюзереном захваченныж земель, а Северо-Восточные русские княжества, «русский улус», как обозначали эти территории восточные источники, стали бесспорными вассалами Улуса Джучи. После дезинтеграции единого Улуса в первой половине XѴ в. его место в данной системе заняла Большая Орда как «тронный наследник» прежде единой Орды, а после ее политического уничтожения в 1502 г. крымским ханом Менгли-Гиреем место Улуса Джучи заняло Крымское ханство, удерживавшее эти позиции вплоть до 1700 г., когда Москва официально отказалась далее выплачивать дань в Крым898[197].
Однако новые нюансы в принципы работы системы внесли военные захваты опять же «саблею» московским великим князем и уже самоназванным царем[198] Иваном IѴ Васильевичем исконно татарских государств — Казани и Астрахани в 1552—1556 гг. Это двойное событие фактически развалило прежде исправно работавшую систему. Весь позднезолотоордынский мир изменился. По сути, у прежнего Улуса Джучи появилось два, а не один, как прежде, наследника — Крым и Москва. Если первый являлся таковым по праву наследования трона, по праву, традиции, то второй начал претендовать на эту не положенную ему роль по праву фактического обладания бывшими золотоордынскими территориями и их тронами, по праву военной мощи, по праву захвата900[199]. Фактически эти два государства после 1556 г. вышли на равные, уравновешивающие друг друга позиции в плане претензий на золотоордынское наследство.
В результате монгольского завоевания значительная часть русских княжеств оказалась включенной в империю Чингисидов. Именно данный факт — военное завоевание — заложил основы отношений между совокупностью покоренных русских княжеств и сначала Улусом Джучи, а после его дезинтеграции — образовывавшимися на его основе позднезолотоордынскими государствами. Это неудивительно.
Политическое лидерство в средневековом обществе было сильно связано с харизмой правителя. Признаком харизмы был успех в военных сражениях: тот воин, который многократно побеждал в схватках, который неоднократно проявлял гибкость и необходимую твердость в различных ситуациях, рассматривался как владеющий характерными признаками харизмы, и, соответственно, подходил для управления901. Тот же правитель, который терпел поражение за поражением в войне, лишался благосклонности небес, ауры завоевателя, которая в Средние века была равнозначна самому наполнению понятия «государь», «правитель». Лидер, потерявший харизму, считался человеком с «плохой судьбой»902.
Как небеса даровали харизму, так они могли и «отозвать» ее как от конкретного человека, так и от целой династии и «заново» даровать ее другому владыке или династии. Харизма, будь она индивидуальной или коллективной, воспринималась в Степи как нечто быстротечное, приходящее и уходящее. Рано или поздно она покидала ее обладателей. Непродолжительное свойство харизмы было связано с тем, как в Степи понимали саму природу фортуны, механику ее перемен. Она воспринималась как нечто имеющее циклическую природу; в восприятии Степи она была подобна смене сезонов. Соответственно, лидерство также попеременно переходило от одной фигуры к другой, от одной династии к другой. Когда фортуна поворачивалась к кому-то лицом, харизма приобреталась; когда же она отворачивалась, харизма покидала индивида или династию. Преходящая природа харизмы помогала поддерживать сменяемость власти в Степи, когда и лидеры, и династии возвышались и нисходили в соответствии с неведомыми поворотами Небесного Порядка903.
Московские и другие правители Северо-Восточной Руси потеряли суверенную легитимность после взятия их территорий «саблею», подчинившись монгольским завоевателям. Данное событие не было воспринято на Руси как катастрофа. Напротив, оправившись от первоначального шока, завоеванные восприняли монгольское нашествие как божью кару за их же грехи, в полном соответствии с религиозным мировоззрением той эпохи. Маркером этого является тот факт, что хронологически близкие к событиям летописцы не употребляли бранные эпитеты по отношению к правителям Улуса Джучи — ханам-Чингисидам904.
Чингисиды воспринимали подчиненные славянские территории как единый «русский улус» и в то же время как совокупность княжеств — улусов Монгольской империи. Потерпевшим жестокое поражение и утратившим независимость правителям Руси пришлось признать, что отныне она стала землей «канови и Батыеве»905 (т. е. подвластной верховному монгольскому государю — каану, а также хану-завоевателю — Бату). Подчиненность выражалась главным образом в выплате дани — «ордынского выхода», в ханской инвеституре князей, в контроле над их политикой и в периодическом привлечении князей к участию в военных походах ханов906.
Главным показателем того, что русские княжества были покорены и утратили независимость, а соответственно, встали на ступеньку ниже своих новых сюзеренов — ордынских ханов, стала выплачиваемая теперь ими в Орду дань — «выход» средневековых московских источников. Важно отметить, что после распада единого ордынского государства «выход» продолжал выплачиваться в наследные Орде политии, в первую очередь — в так называемые «основные наследники» прежнего могущества — сначала в Большую Орду, а после ее покорения крымским ханом в 1502 г. и перехода к нему главных ордынских регалий — в Крым. Кроме того, «выход» выплачивался также в Казань и Ногайскую Орду. Как отмечает С. Ф. Фаизов, в отношениях между Москвой и позднезолотоордынскими государствами на протяжении ХѴІ-ХѴІІ вв. сохранялись две традиции непаритетного свойства: «челобитная» формула обращения великих князей и позднее царей к ханам Крыма (до третьей четверти XѴI в.) и выплата «поминков» ими же (до 1685 г.)907[200]. В течение XѴI в. московским монархам пришлось трижды письменно подтвердить обязательства по выплатам: в 1521 г. — Василию III (ему удалось вернуть запись), в 1539 и 1576 гг. — Ивану IѴ908.
Формальный статус великих и удельных князей после монгольского завоевания стал определяться их обязанностью испрашивания инвеституры в Сарае, столице Улуса Джучи. Совершенно обоснованно, что в этих условиях княжества на Руси стали восприниматься не только как сфера властвования местного правителя — Рюриковича, но и как территория, подчиненная хану. Область, находившаяся под управлением какого-либо московского князя, расценивалась как ханский улус и только во вторую очередь, с точки зрения ордынских сюзеренов, как княжеская вотчина, наследственное владение909.
В период существования русских земель во главе с Московским княжеством в системе государств-наследников Улуса Джучи (XѴ—XѴI вв.) сохраняется как формальная, так и фактическая подчиненность великих князей ханам Большой Орды и в дальнейшем, после ее падения, владетелям Крыма. Вероятно, в позднезолотоордынской политической иерархии (между ханами Чингисидами Сарая (до его разгрома), Крыма, Астрахани, Казани, Сибири, Узбекской державы, Касимова и ногайским нечингисидским «князем» из клана Мангыт) московский правитель имел статус, приблизительно равный статусу ногайского бия910 (подробнее об этом ниже). Формальный вассалитет великого князя по отношению к чингисидским правителям подтверждался его происхождением из покоренной династии Рюриковичей-Даниловичей и не оспаривался ни одной из сторон. Фактический вассалитет по отношению к части вышеперечисленных правителей, включая и ногайского бия, подтверждался выплатой дани («выход», «поминки», «жалованье»).
Однако еще со времени «великой замятии» в Орде, в конце XIѴ и на протяжении XѴ вв., обозначились новые явления во взаимных контактах ордынских и московских властей. Стал практиковаться отъезд татарских правителей и их людей в Московию, где им предоставлялись города и области для поселения и кормления.
Москва нашла оригинальный способ встраивания этих беглецов из Степи в свое общество. Вместо того чтобы пытаться интегрировать татар в социальную структуру Московского княжества-государства, московские правители воспроизвели степной институт — юрт — на своей территории, во главе с великим князем в традиционной степной роли «распределителя юртов». Московские юрты служили не только цели переманивания из Степи большого количества Джучидов для собственно московских нужд, но также и цели лишения Степи множества рядовых воинов. С каждым рядовым татарином, выехавшим из Степи, Москва лишалась одного потенциального противника в Степи и приобретала одного дополнительного рекрута для военных кампаний великого князя911. Даже беглый взгляд на данные разрядных книг позволяет увидеть тысячи татар, участвовавших на стороне Москвы в ее западных военных кампаниях 1570-х гг. Это позволяет убедиться, насколько успешными являлись усилия московской стороны по «рекрутированию» своих недавних противников.
Развитие удельно-юртной системы, выразившееся в институте вассальных ханов, мирз и их владений, способствовало постепенному возрастанию политического веса московского великого князя в позднезолотоордынской политической структуре. Касимов, Звенигород, Кашира, Серпухов, Юрьев-Польский, Сурожик, некоторые другие города — все они в разное время на протяжении ХѴ-ХѴІ вв. принадлежали татарским ханам и султанам, а Романов — ногайским мирзам.
Эти города не стоит воспринимать только как «заградительную линию» из одних татар против других. Политика Москвы по размещению татарских выходцев в своей пограничной зоне служила более широким целям, нежели непосредственная защита границы. В то время как Касимов, Серпухов и Кашира были расположены на Оке, т. е. на южной границе Московского государства, и действительно препятствовали походам недружественных татарских ханств (как, например, Казанского), Звенигород, расположенный к западу, Сурожик к северу и Юрьев-Польский к северо-востоку от Москвы, никоим образом не формировали пограничный заслон. Данная политика Москвы иногда неосознанно, а иногда и вполне осознанно служила также и цели политической стабилизации Степи в периоды, когда татарские государства пребывали в состоянии постоянного изменения912.
Фактически великие князья (с начала XѴ в. — в основном московские), отводившие пришельцам — иногда по их указке — земли в своих владениях, превращались по отношению к ним в сюзеренов. Тем не менее номинально великие князья продолжали пребывать в системе ордынской иерархии как ханские вассалы — данники, правители «царева улуса и княжой отчины». Любой Чингисид, отъехавший на Русь для поселения, уже в силу своей принадлежности к правящей династии Джучи, т. е. к высшей категории татарской знати, имел право требовать — и получал — соответствующую часть дани, а иногда и территорию, с которой собиралась эта часть в его пользу913.
