Наплевав на то, что может быть он весь в дырах, как сыр голландский и любое движение просто добьет открывшимся кровотечением, Лёха изо всех сил попытался повернуться на бок, не получилось. Постарался открыть глаз, тоже без толку. Взвыл от бессилия и досады. Опять этот жалкий писк. Хоть и очень плохо было Лёхе, а и то как-то совестно стало так пищать. Но подыхать молча — еще страшнее. Черт с ним, пусть и пристрелят, уже хуже не будет. Некуда хуже. Точно — некуда. Как кошмарный сон, когда жутко — а не пошевелиться и не крикнуть. Но не сон. Наяву это. Потому — хуже кошмара.
Напрягся в ожидании, вроде услышал что-то. Или показалось? В полуоткрытый глаз жгучей струей впился ослепительный свет. Лёха с трудом зажмурился. Веки закрывались с усилием бронезаслонок. Световая труба что ли это? По телевизору говорили, так, когда помирает человек. Шум в ушах и словно летит по световому тоннелю. Шум есть. Полета нет. Значит — еще не? Кто-то довольно грубо подгреб разваливающегося на части Лёху под шею, приподнял и нос учуял знакомый запах табачища, а в сохлые губы уперлась холодное горлышко фляги с легким привкусом алюминия. И вода! Холодная! Она словно и обжигала и тут же лечила воспаленную глотку Лёхи. Показалось даже, что она не успевает долететь до желудка, а с шипением всасывается прямо в пищеводе.
— Думал тебе каюк — душевно произнес над ухом голос азиата.
Лёха не отрываясь пил и пил, словно верблюд после месячного загула по пустыне. Теперь холодные слитки воды уже попадали в желудок и крутеж в животе медленно затихал.
— Перегодь отлежиз — внушительно заявил бурят и оторвал от хватающих воздух губ горлышко фляги. Лёхины губищи некоторое время самостоятельно пытались нащупать в воздухе лакомое, словно младенец, потерявший сосок посреди кормления, но Жанаев был непоколебим. Тушка Лёхи завалилась обратно, а рядом кто-то другой зачавкал и жадно забулькал.
— Не немцы. Повезло. И Жанаев цел — отстраненно подумал Лёха и неожиданно для самого себя вырубился. Словно его по башке битой долбанули. Сколько он был в отключке — не сообразить. Ощущений не было никаких. Провалился — и вынырнул. И вроде бы чуток почувствовал себя получше. На самую каплюшку, капелюшечку. То есть чувствовал он себя по-прежнему омерзительно, но теперь уже было куда хуже, то есть значит, стало все же немножко лучше. Пальцы шевелились — точно. Все три. Почему три, их же больше? Больная голова не соображала, но с тремя пальцами вроде как лажа какая-то выходит. Их же больше вроде. Довольно долго Лёха старательно и напряженно соображал — а сколько должно быть пальцев. От усилий снова ослабел и вырубился. Все-таки нельзя было вот так сразу напрягать измученный мозг.
Зато когда опять пришел в себя, добрый Жанаев опять дал приложиться к фляжке. И это было редкостное наслаждение, такого, пожалуй, и не припомнить! Словно вливал жизнь по глоточку. Но тревога никуда не ушла. На секунду даже какие-то мутные мысли в голову про коварного азиата пришли, но мысли были большие, в голову не поместились и исчезли. Рассыпавшись на нечитаемые огрызки.
Глаз наконец-то удалось открыть. Сначала не понял ничего. Устал, закрыл глаз. Проснулся. Опять осторожненько глаз открыл, в виде бонуса с чего-то раскрылся за компанию и другой. Долго всматривался. Дошло вдруг — лежит в каком-то шатре, но очень маленьком. Почему-то это напугало. Рядом кто-то сипло застонал. Напугало еще больше, и от этого уснул, как провалился.
Проснулся оттого, что кто-то на руку наступил. Опять бурят с фляжкой приполз.
Попил, еще поспал. Все тело болело, словно последние дни из тренажерного зала не вылезал. А попутно в этом же зале его еще и били все это время. Дурацкий какой-то тренажерный зал. Но пальцев на руке оказалось уже пять. Это удивило. Размножались что ли, эти чертовы пальцы? Смог поднести руку к лицу. Пересчитал. Точно пять. Чудеса. Кто-то бубнил неподалеку знакомым голосом. Присмотрелся, повертел теперь уже и головой, которая хоть и гудела нудным шерстяным каким-то шумом, но уже могла поворачиваться, хоть и с трудом. Обнаружил, что и впрямь находится в шатре — палатке из какого-то смутно знакомого материала. Тщательно осмотрел себя, удивляясь, словно видел свои руки и ноги впервые. Странные они какие-то были, но вроде как свои, точно. Немного удивился, увидев рядом свернувшегося в калачик бурята. Опять странно. Один бурят воду носит, другой тут спит. Двое бурятов. А снаружи кто-то бубнит что-то. Наверное, там еще буряты. Ни-че-го не по — ни — ма — ю! Чудесастости идиотские. Лежать уже не мог, все бока словно кто-то грубо оттоптал. Посидел, подумал. Думать не получилось. Пить по-прежнему хотелось. Вспомнил, что вроде был ранен. Осмотрел себя. Ничего не нашел. Опять осмотрел себя. Опять ничего не нашел. Спохватился, что уже давно сидит и осматривает себя, словно по кругу раз в десятый. Пополз к выходу, в котором кроме каких-то кустов не было ничего видно. Под мышками чесалось, словно его кто-то кусал. И вроде как мурашки какие-то по телу бегают. Или ходят? Одни — бегают, а другие — ходят. Навстречу. Вылез. Снаружи увидел маленький костерок, практически без дыма. Двое мужиков знакомых. Один смотрит какими-то снулыми рыбными глазами, а другой из фляжки пьет.
— Лёха, иди сюда! — позвал тот, что пил из фляжки.
Это он кого зовет-то? Чего им надо? Какой еще Лёха? Имя вроде знакомое.
— Пить хочешь?
И фляжку показывает.
Пить хотелось, и Лёха старательно пополз на четвереньках к вожделенной фляжке, размышляя, кого же здесь зовут Лёхой, а заодно удивляясь тому, что ползти так далеко. Тот, который сидел с мутными глазами издал какой-то странный звук, совершенно непонятный.
— Это ты блевать собрался, плюнуть или откашляться? — тревожно и неприязненно спросил мужик с фляжкой.
— Не знам — странно ответил мутноглазый и повалился на траву.
А Лёхе оставалось проползти еще столько же, сколько он смог до этого разговора. Хотя и было там метров шесть всего до костерка, но это на первый взгляд. На самом-то деле всякий раз, когда Лёхе переступал рукой или ногой, пространство внезапно изменялось и становилось другим. И большой шаг превращался в маленький. Это было очень пугающе.
* * *
Боец Семенов.
— Адууха малтанай хэр байнаб? Ногоонтнай хэр урганаб? — участливо, но не без ехидства спросил Жанаев.
— А? — хрипло переспросил его с трудом очухивающийся боец Семенов. Бурят повторил вопрос, и до Семенова дошло, хоть и с немалым трудом, что его узкоглазый товарищ спрашивает о том, как растет на его пастбищах трава и как поживает его скот. Стандартное приветствие, принятое у бурятов выдавалось обычно Жанаевым, когда он хотел съязвить. Красноармеец подумал. Судя по общему состоянию души и тела трава на пастбищах не росла, а насчет скота... По ощущениям во рту, которое с легкой руки Уланова в взводе называлось 'эскадрон переночевал' со скотом был полный порядок.
— Будэш ишо? — спросил бурят, протягивая тяжелую и холодную фляжку.
— Ага — выдавил из себя с натугой Семенов и присосался надолго. Взгляд фокусировался с трудом, руки и ноги, словно из свинца были сделаны и слушались плохо. И мысли были под стать, катались в голове с гулом, словно гантели по дощатому полу в казарме. Плохо было бойцу, а, наверное, было бы и еще хуже, третью флягу уже ему притащил азиат, а пить хотелось по-прежнему.
— Что это со мной? — прохрипел больным голосом Семенов. Его товарищ только плечами пожал. Нельзя сказать, что сам Жанаев выглядел как огурец — и глаза ввалились и щеки, скулы вылезли, и сам осунулся и как-то посерел кожей, но смотрел внимательно, двигался он почти нормально, чуточку враскоряку, но быстро. Вот о себе такого сказать Семенов не мог, отвратнейше он себя чувствовал, попытался встать на ноги, повело в сторону, смог только на четвереньки выйти. Да потом не удержался и опять прилег. Азиат, сидя рядом, с тревогой наблюдал за возней.
— Кушать будш? — заботливо спросил он.
При мысли о еде Семенова неожиданно замутило, и он отрицательно помотал головой. И сам себе удивился, уж что-что, а покушать было бы уместно, сколько времени не жравши. Но опять замутило, и земля зашевелилась, словно живая.
— Ты это, сам... как это... эдихэ — в несколько приемов выговорил Семенов деревянным языком.
— Зай! — легко согласился бурят. Деликатно сел поодаль, пошуршал сумками, позвякал тихонько чем-то. Утомившийся от всего этого Семенов уснул, как под лед провалился. Снилась какая-то муть, жуткая и незапоминающаяся. Проснулся оттого, что его кто-то тряс за плечо. Опять оказался Жанаев. Еще одну флягу принес. Семенов выдул и ее в один мах и ему чуток полегчало.
— Остальные где? — спросил он.
— Спят! — ответил бурят. Подумал и добавил: — И вода пьют.
— Все плохи?
— Ишо хуже. Дохлые мал-мал. Жыв так да. Но как дохл.
Бурят не очень хорошо говорил по-русски, особенно когда волновался. С Семеновым ему было проще общаться. Но волновался он сильно, потому как раньше не видал подобного. Его товарищи словно валяли дурака, но получалось это жутковато, и несколько раз Жанаев всерьез испугался, что придется утром рыть для компаньонов могилу. Та еще ночка у него получилась. Только уже утром понял, что худшее миновало, и сильно обрадовался. Плохо одному в этих лесах остаться. Потому и ухаживал за страдальцами как заботливая нянька, а со старым сослуживцем даже уже и юморить начал.
— Рассказывай. Только сядь подальше, колбасой пахнешь, а мне не по себе что-то — сказал Семенов.
Бурят сел в привычную свою позу по-турецки сложив ноги и негромко стал описывать, что да как происходило тут ночью. Семенову оставалось только удивляться рассказу. Сам он не очень твердо помнил, что было после того, как их кто-то обстрелял из пары винтовок. Помнил еще, что сначала хотел рубануть очередью как надо, а потом подумал, что раз едут на немецком тарантасе и в немецких касках, то стреляют, скорее всего, свои и потому влепил очередь явно мимо. Помнил еще, что такая провидческая мысль восхитила его самого своей глубиной и мудростью, хотя сейчас ничего особенно в простом этом решении он не видел. Жанаев вообще оценивал их вчерашнее действие, как 'шумашестиэ'. Пожалуй, он в этом был прав, выходки и впрямь были достаточно нелепые. Но то, что они вытворяли пока ехали по дорогам, еще как-то понималось, хотя и удивляло теперь дурашливой лихостью и безоглядностью, а вот когда все трое приятелей стали по очереди вырубаться, тут-то бурят всерьез испугался. С трудом удалось загнать вездеходик в гущу леска подальше от дороги и тут Лёха окончательно выключился из сознания. Бурят пытался договориться с остальными двумя товарищами, но те совсем из ума вышли. Семенов как заведенный стал заряжать и разряжать магазины к своему пулемету, а когда бурят к нему обращался, отвечал, что вот сейчас закончит — и продолжал делать одно и то же, то выщелкивая патроны, то вставляя их обратно. Середа тоже вел себя странно, ни с того ни с сего начав повторять фразу, что какая-то неведомая Ленка — дура. Потом не то уснул, не то сознание потерял. Перепугавшийся бурят еще успел до темноты нарубить штыком лапника и веток, устроил под здоровенной елью лежбище, застелил все это нарезанным в БТР кожзаменителем и, стянув с товарищей немецкие плащ-палатки, состряпал нечто вроде тех шатров, что делали немцы. Середа к тому времени уже сидел с закрытыми глазами и пускал слюни, Лёха похрапывал, а Семенов, невзирая на темноту, лязгал и лязгал патронами, словно в него злой шодхер вселился. Бурят затащил двоих спящих в палатку, пристроился сам и спал урывками. Просыпаясь только для того, чтобы услышать все тот же тихий лязг. Не выдержал и посреди ночи вылез к свихнувшемуся товарищу. Все попытки отвлечь того от странного занятия провалились, Семенов соглашался с тем, что ему говорилось, вроде как разумно обещал сейчас закончить — и продолжал все то же самое. Единственно, что сработало — так это фляжка с водой и приказ 'Пий!'
Сумасшедший выдул флягу, чуть ли не одним жадным длиннющим глотком и после этого вырубился так же, как и двое других. Трясущимися руками бурят сунул в рот сигаретку и, наплевав на маскировку, покурил, чтобы немного успокоиться. Уволок и Семенова в палатку, покараулил, вздрагивая от ночных шорохов, с тревогой встретил серенький рассвет, спрятался от моросившего дождика в палатку, потом проснулся от странного хрипа. После этого только и бегал к ручейку неподалеку, наполняя флягу, потому как, не приходя в сознание, трое пили жадно.
После очередного забега за водой обнаружил, что Семенов вылез из палатки и дышит, словно рыба на берегу. Порадовался тому, что сослуживец не помер, продолжил поить — и потихоньку сознание вернулось и к Семенову и к Середе, а вот Лёха долго не мог придти в себя. Сейчас Середа опять спит, и этот Лёха — тоже. А сам бурят ничего понять не может.
Семенов и сам ничерта не понимал.
С чего ему так было дурно? Ну, выпили немного вина вчера. Сладкое, как церковный кагор. Ну не ели два дня. Тоже бывало. Немцы гоняли, маршировать пришлось несколько десятков километров. Но все равно непонятно, с чего такая полная разбитость?
В голове от мыслей стало тесно, и она опять разболелась, что для Семенова было опять же совершенно неожиданно — раньше голова у него практически никогда не болела. Принять вариант, предложенный бурятом, суеверно отозвавшимся о том, не злые ли духи тому причиной, было недостойно двух красноармейцев, да еще и взрослых мужчин впридачу. Кое — как пришел в себя Середа, неприязненно молчал, пока Жанаев разжигал маленький незаметный днем костерок. Наконец и Лёха приполз, словно побитый пес. И оказалось, что потомок забыл свое имя и не откликается, да еще и никого из присутствующих не узнает. Дела! Весь день прошел уныло и убого, хотя к вечеру всем троим стало получше и даже супчика горохового похлебали, тем более бурят сварил его пожиже. Опять рухнули спать. И только на следующее утро почувствовали себя хоть сколько-то сносно.
Тут-то и завелся Середа, которому приспичило все же разобраться, что это на них так подействовало, что тяжкое похмелье показалось бы в сравнении майской розой и сплошной радостью. Семенов поддержал его в поисках причины — и потому, что самому интересно было и потому, что знал по сослуживцам — если что хохол в голову взял, то не своротишь его, упрямые они, хохлы.
Немного стыдясь, артиллерист признался, что позавчера у него был необычайный душевный подъем и прилив всемогущества. Лёха кивнул головой — он тоже себя почувствовал на некоторое время всемогущим. После этого Семенову было легче признаться, что он тоже был велик и мудр. Ясно, что удачный побег и ловкое завладение транспортом и оружием мог вызвать эмоциональный подъем, но что-то никакой радости, кроме навязчивого страха, пока уходили от погони, не припоминалось. А вот перекусили супчиком — и понеслось. Спросили Жанаева — тот искренне удивился. С ним никакого шумашевстия не было. Обжегся супом, да было. Вкусный суп к слову оказался. Опять все задумались, потом в один голос и Середа и Лёха воскликнули:
— Шоколад Жанаев не жрал!
