Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

— Вот ты какой, да?! А я думала, любишь... Серёженька, выручай, я отдам тебе самое дорогое!

— Очень нужно мне твоё 'самое дорогое'! — отмахнулся Богачёв, кивая на гетмана. — Хрен его, такого дорогого, прокормишь в неурожайный год... Между прочим, я ведь тебе, свет Анатольевна, говорил — ругаться будет, так ты: 'Нет, фигня, пойдём, где наша ни пропадала!'..

— Ваша ещё не пропадала в отхожем месте, — продолжал злорадствовать гетман. — Но это поправимо. Заодно узнаем, как скоро ваше чувствительное аристократическое обоняние превратится в грубый простонародный нюх.

— Может, я просто поцелую величайшего правителя, — хитрющей лисой извернулась Алина, — и на том закончим, а?

— На том обычно только начинают... Ну, да ладно, так уж и быть, целуй! Только, чур, по-взрослому!

— А то как же иначе?! Если по-другому, то и начинать не стоило бы...

И стало 'по-взрослому'.

И вот в процессе самого 'взрослого' из всех возможных поцелуев гетман краем уха услыхал вопрос Алёнки, обращённый к Богачёву.

— Па ведь не взаправду ругался, да, Серёжа?

На что гетман — если помните, Читатель, самый беззлобный из гетманов, — не отрываясь от процесса, ответил тем, что хлопнул себя по ягодице.

— Поняла? — усмехнулся Богачёв. — Ещё как взаправду! Готовь попу... А чему это ты улыбаешься? Что за мазохистские наклонности?! Ну-ка, извращенка, взяла под ручку нашего уважаемого Павла Ивановича и — марш цветочки собирать! Марш! Марш, я сказал!

Итак, созерцателей процесса оставалось двое — Богачёв да Елизаров. С минуту ещё они перетаптывались в нескольких шагах, хихикали, что-то говорили о хорошей погоде и лирическом настроении, предлагали гетману посильную помощь, но, так и не дождавшись от него ответа, наконец удалились в лагерь. И лишь одинокий Рустам, которого супруги попросту не замечали, сидел у самой опушки, привалясь к трухлявому пню, и отрешённо глядел на стремительный полет небесного джигита-облачка...

— Ну, всё, довольно! — отстранилась наконец Алина, тряхнула несуществующими локонами и смачно чмокнула гетмана в обе щеки. — Это подарок от фирмы! Как постоянному потребителю наших интимных услуг.

— Спасибо, принято! — кивнул он, силясь унять сердцебиение. — Но если ты посмеешь ещё раз ослушаться приказа, я тебе такой интим устрою — на всю оставшуюся жизнь достанет впечатлений!

— Изнасилуешь?

— Изнасилую. Нину Юрьевну. А тебя привяжу к дереву, вставлю спички в глаза и заставлю от начала до конца созерцать этот противоестественный акт.

— Нет, пощади, только не это! — Алина, громко рассмеявшись, отбежала на несколько шагов. — Пойдём, насильник, в лагерь, потому что вымыться тебе всё же не помешает...

Вскоре их нагнал Рустам.

— Алексан Саныч! Господин полковник! — окликнул он гетмана.

— Ой, кто здесь?!.. Тьфу, Русик, напугал!

— Извините, пожалуйста...

— Да ладно! Хорошо, что задержался, — гетман кивнул на яму, куда они сбросили останки работорговцев. — Проверь и зачисти, чтоб не нарваться на выстрел со спины.

Шадиев понял.

Шадиев — не дурак.

Шадиев был привычен к работе подобного рода.

Но думал Шадиев сейчас об ином.

Он караулил гетмана вовсе не по служебной надобности.

Он решился...

Увы, он-то — да! Но гетман...

Гетман попросту ещё не отошёл от куража, охватившего его по ходу карательной операции, обезвреживания зарядов и 'наказания' супруги, но уже переключился на проблемы дня сегодняшнего. Да, задержись он на пару минут, удели должное внимание порывистому горцу, пусть даже вероятному врагу, выслушай его — и то сказать, ведь друга выслушать всегда успеешь! — и очень возможно, что судьба распорядилась бы иначе сразу несколькими жизнями. Судьба, которой в этом Мире нет...

А ведь была!

Увы, каждый из нас творит её по собственному разумению. Вернее, недоразумению...

Гетман же буде и размышлял сейчас о судьбе, то совершенно в ином ракурсе. Предполагая, что, если надуманная им закономерность всё же существует и работает, недоразумения сегодняшнего дня исчерпаны, и можно с дорогой душою отправляться в путь, чтобы до темноты достичь Кропоткина, где провожатый Кузя обещал светский приём. Да и загаженная работорговцами дубрава не вызывала никакого чувства, кроме отвращения.

Около восемнадцати часов гетман распорядился готовить в дорогу вычищенные бандитские возки, седлать и навьючивать лошадей экспедиции. Сам же, прохаживаясь мимо плотной группы мальцов, парней и девушек, притихших после эйфории первого часа свободной жизни, измождённых, понурых, одетых самым невообразимым побытом, всё не мог определиться, что же делать с неожиданной обузой в несколько десятков душ. Брюнетка, спасённая лично им от циничной расправы, та самая вредная сучка, провожала его полыхающим взором черных миндалевидных глаз. А ведь явно горянка, — думал он, — и удивительно красивая: высокая, стройная, даже, можно сказать, тоненькая, но при весьма и даже очень соблазнительных округлостях, с мелковатыми, наверное, на взгляд ценителя-гурмана, однако яркими и страстными чертами юного лица. Увы, лет через десять, в лучшем случае — пятнадцать, пылкая краса этой царицы Тамар внезапно будет сметена лавиной увядания, и прелестная девчонка мигом превратится в злобную ворчливую каргу. Южанки пламенно цветут, но лепестки их первоцвета слишком скоро опадают наземь. Правда, бывают исключения: Алина, Гайка Данилян... Ох, пардон, Гаянэ Араратовна, подруга — что там, Карапет не слышит? — и страстная, самозабвенная, непродолжительная, как хороший фильм, любовь ещё по прошлой жизни...

И вот наконец, окунувшись в омут сладостных воспоминаний, гетман незаметно для себя решился на проникновенный спич. Излияний благодарности за чудесное спасение он впитал уже на год вперёд, настало малоприятное время расставить точки над всеми буквами русского алфавита. Добавить бочку дёгтя в ложку меда...

— Люди добрые, послушайте меня! — начал он, ещё толком не зная, о чём и каким тоном будет говорить. Действовал экспромтом, больше полагаясь на наитие и опыт. Дескать, пролетарское самосознание подскажет...

Собственно говоря, призыв к всеобщему вниманию оказался излишен. Бедняги, без того угрюмые, повесили носы до изумрудной травки, многие затряслись, кто-то отчетливо простонал, мальчик постарше больно сжал ладошку совсем крохотной девчушки, но та не пискнула, лишь искусала в кровь пухлую алую губу. Люди прекрасно понимали, что судьба каждого из них заколебалась на весах Фортуны, потому слушали — дай Бог хоть толики подобного внимания министрам в кабинете Первого Лица!

— Люди добрые, вот что я вам скажу, — повторил, цедя слова сквозь зубы, гетман. — Я достаточно хорошо представляю себе — хоть это и непросто, — что именно каждому из вас пришлось пережить за дни неволи...

И тут в голове промелькнула шальная, но при этом небезосновательная мысль: вдруг эти люди с исковерканными душами и разумами приняли его с друзьями за работорговцев-конкурентов?! Им ведь в суматохе сборов никто ничего толком не объяснил, лишь — вымыться! одеться! съесть по бутерброду! бурно ликовать!.. Он поневоле замялся.

— Да, так вот... короче говоря, я хорошо представляю себе, что вам довелось пережить в неволе, но обеспечить вам дальнейшую защиту, не говоря уже о том, чтобы развезти по родным местам, не могу...

Недавние невольники застыли не дыша, и гетману казалось, что он слышит шелест крыльев ангела, парящего над кронами деревьев. Во всяком случае, он точно слышал, как на другом конце поляны высморкался Грек.

— ...Хм, да, не могу, потому что мы, люди военные, находимся на боевой операции. Единственное, пожалуй, что могли бы сделать для вас, так это доставить скорым маршем на Кубань, в казачьи станицы. Порядки у них, знаю, строгие, не забалуешь лишний раз, но люди они в целом добрые, порядочные, справедливые. Вы также вольны прямо отсюда повернуть на север, к устью Дона, однако уже без нашего воинского сопровождения. Идти на запад, к морю, равно как и на восток, где степи, я вам искренне не советую, там вас ждет только новая кабала, а то и что похуже... если что-то бывает пострашнее рабства. Транспорт, оружие и всё имущество работорговцев принадлежат вам. Я, волею народа и Божьей споспешествующей милостью гетман Александр Твердохлеб, всё сказал, дамы и господа, дело за вами. Решайте!

Спасённые зашевелились, загалдели, толпа стала похожа на растревоженных обитателей муравейника, и гетман, с тревогой поглядев на циферблат часов, властно поднял руку.

— Тихо, люди добрые! Так не пойдёт! Я буду ждать вон там, у лошадей, а вам даю десять минут на совет. К исходу десятой минуты ко мне должен подойти тот, — он пристально взглянул на юную брюнетку, — или же та, кого вы изберёте старшим, и озвучить ваше коллективное решение. Вариантов вижу три: остаться здесь, идти с нами на Кубань или самостоятельно пробираться на Дон. Время дорого и потому, — снова взглянул на часы, — оно пошло!

Засим резко развернулся и собрался удалиться, но был остановлен мягким несмелым прикосновением ладони. И так вдруг захотелось обернуться и увидеть черноокую горянку, что аж сердечную мышцу свело!

Увы, перед гетманом стояла пожилая женщина в бесформенной тёмной хламиде, наглухо укрывшая голову чёрным платком. Он даже не поручился бы, что видел её в толпе невольников. Да и слишком уж чужеродно выглядела она среди молодёжного состава давешних невольников.

— Да, сестр... хм, мать?

— Да, сынок...

И всё!

И гетмана прошиб ледяной пот.

И в голове набатом зазвучал Голос Вселенной — стоны бесконечных мириадов обречённых душ, томящихся предощущением грядущей — рано или поздно — Катастрофы...

И беспредельный Космос будто бы дохнул на него холодом необозримого Пространства...

И необоримая Сила Мира будто бы лизнула его раскалённым языком Энергий...

И безжалостное Время...

Время! Время! Время, мать Его!

— Тебе плохо, сынок? — словно откуда-то издалека донёсся голос женщины, похожей на монахиню.

— Нет-нет, что ты, всё в порядке! — поспешил встряхнуться гетман. — Просто вспомнил кое-что не к месту...

— Почему же не к месту? — тихо произнесла она, пристально глядя ему в самые глаза. — Очень даже к месту! Ты сражался. Ты победил. Ты сражался и победил Зло. Малую толику Зла, которое сверх всякой меры расплодилось на планете и угрожает уже самому существованию человеческой расы. Бесценной, как тебе уже известно, расы Homo Sapiens... Ты спас людей, а значит, выполнил часть своего Высокого Предназначения. Но кое-что и потерял в том праведном бою. Потерял время. Нужно поспешить, сынок...

— Нужно поспешить, сынок, нужно поспешить!.. — бездумно повторял гетман, глядя в никуда.

И тут его вернул на землю голос незнакомый, но вполне привычный, человеческий.

— Это вы мне, господин гетман?

— Ох! — встрепенулся он от неожиданности. — Что, простите?

Инокини поблизости — равно как и в отдалении — гетман не обнаружил, зато перед ним вытянулся представительного вида молодой человек, тот самый, которого при жизни пнул ногой главарь работорговцев.

— Ну, вы сказали: 'Нужно поспешать, сынок'...

— Я сказал?!.. Ах, ну да, я сказал, но это — так, мысли вслух, время действительно дорого... Слушаю вас!

— Господин гетман, — парень приосанился, хотя, казалось бы, куда уж больше, — как вы и приказывали, мы провели выборы. Старшим избран я, Баев Гена... ну, это, Геннадий Степанович. Большинством голосов мы решили идти с вами на Кубань, а оттуда уже как-нибудь возвратиться на Дон. Если, конечно, можно...

— Можно, старший Гена, даже, думаю, нужно, — так для вас безопаснее. До Чумы кем был?

— Школьником, — смутился парень. — А после... после скитался, батрачил понемногу на самых новых русских, короче говоря, как все.

— Как многие, — многозначительно уточнил гетман. — Но с этим покончено! Ты теперь, дружище, не просто старший над толпой. Двенадцать лет на бывшем белом свете не прекращается война, и ты сегодня — командир отдельного подразделения в тылу врага, ответственный за жизнь и честь каждого из подчинённых, то бишь этих вот несчастных людей. А командир, что бы там ни говорили в прошлом господа правозащитники, вовсе не суть олицетворение зуботычин, самодурства и коррупции. Командир, уж поверь моему двадцатилетнему опыту, это триада воли, силы и разума, спаянная ответственностью. Личной ответственностью за всё!

— Понимаю, — кивнул Геннадий.

— Понимать мало, коллега, надо захотеть и суметь!

— Надеюсь, что сумею.

Гетман хотел было по случаю заметить, что надежды юношей питают, но сдержался.

— Должен суметь! Должен, раз люди тебе доверяют... Теперь слушай боевой приказ Главнокомандующего! Проследовать с нами в Кропоткин, оттуда, присоединившись к охраняемому казаками каравану, вывести личный состав подразделения в Азов, о прибытии доложить лично атаману Всевеликого казачьего Войска Донского господину Головину Льву Николаевичу, передать ему привет от северного гетмана, он всё поймёт и поможет. Дальше действовать по его указаниям. Сейчас же, после команды 'Разойдись!', выстроить возки в колонну вслед за нашим вьючным караваном, равномерно распределить детей, слабых, травмированных и больных. В состав каждого экипажа ввести тех, кто способен уверенно управлять лошадьми, а главное — не менее двоих, владеющих стрелковым оружием. Последних обеспечить трофейными карабинами и достаточным боезапасом. На каждый возок назначить старшего, обязать его в пути на случай боестолкновения усилить борта мешками и другими подсобными средствами, следить за внутренним порядком, внимательно наблюдать за подходами. Со старшими оговорить сигналы оповещения...

Гетман сделал паузу, встретившись глазами со спасённой им брюнеткой. Парень же, по-своему расценив его молчание, зычно выкрикнул:

— Слушаюсь, господин гетман!

— Молодец! Слушайся дальше: особенно береги старушку, похожую на монахиню, которая только что со мной говорила...

— С вами?! — удивлённо перебил молодой командир. — С вами никто не говорил.

— Да? — осёкся гетман. — Ну, да, конечно! Я хотел сказать, береги беззащитных детей и женщин, особенно вон ту темноволосую, которую бандиты хотели 'наказать'.

— Манану? — по губам Геннадия промелькнула улыбка. — Я бы рад, только она с нами оставаться не хочет.

— А куда денется?! — отмахнулся 'Главнокомандующий'.

Знать бы ему тогда, что зря тратит энергию на бесполезные телодвижения и напрасно сотрясает воздух...

— Внимание всем! — снова подошёл он к бедолагам. — Люди добрые, большинством голосов вы избрали Геннадия Степановича Баева старшим, я же назначаю его боевым командиром на время вашего похода. Он и только он знает, куда вас в конце концов вывести и к кому конкретно обратиться за дальнейшей помощью. Сейчас, после коротких сборов, мы с вами совершим ускоренный марш в город Кропоткин, где вы, я искренне надеюсь, найдёте временное пристанище. Если не успеем до полной темноты, разобьём полевой лагерь, отужинаем и отдохнём, пока же обходитесь ветчиной и сухарями, а покемарить можете и в шарабанах... Так, что ещё?.. Ну, ладно, самое последнее: дамы и господа, нравится нам с вами это или нет, но вот уже двенадцать лет наша земля охвачена войной, и места демократическим началам в подобной ситуации попросту нет. Демократия умерла! Пала в жестоком бою. Геннадию Степановичу я приказываю советоваться с вами, прислушиваться к мнению каждого, но решения, обязательные для исполнения, принимать строго самостоятельно. Это есть базовый принцип армейского единоначалия. Так надо, друзья мои, иначе... Иначе будет плохо. Вопросы... — он снова поглядел на еле сдерживавшую себя горянку. — ...вопросы потом! Удачи! Трогаем через четверть часа. Разойдись!