"Память о чем? — прошелестел Линус-Два, — О глупом графе, падком на мальчиков, который живет как космический отшельник, на своем маяке?.. К чему? Он тебя и так не забудет."
"Я знаю. А лучше бы забыл. Мы уже никогда не встретимся — за пределами этой планеты, а если вдруг случится так, что встретимся, это будет уже совсем другой граф ван-Ворт и совсем другой Котенок."
"Разумеется".
Но я знал — не встретимся. Больше никогда. Я буду жить здесь, один, посреди океана, до тех пор, пока смерть, уставшая ждать, не коснется моего плеча сухим твердым пальцем. У меня отличное здоровье, я могу прожить и больше сотни лет. Самое скверное — рано или поздно меня отзовут. Или пришлют дублера. А я не хотел бы умирать где-нибудь кроме этой планеты. Хотя выбирать место для смерти — роскошь...
А Котенок постарается меня забыть и я буду рад, если у него это выйдет. Карантин, потом исправительный комплекс — и новое гражданство, новая жизнь. Он будет дышать воздухом, который никогда не вдыхал раньше и видеть людей, которые уже ничем не будут напоминать ему меня. Может, он еще будет рефлекторно вздрагивать при виде герханцев, но скорее всего лет через пять все события на старом маяке окажутся в подвалах памяти, заваленные тяжелыми грузными обломками уже других, более нужных воспоминаний. Да и я уже к тому времени все позабуду, его лицо смажется, утратит четкость, покроется матовой пленкой прошлого. Я буду его помнить, может, вспоминать долгими осенними вечерами, когда делать нечего кроме как сидеть, пить вино и смотреть на тусклое, цепенеющее с каждым днем море. Но рано или поздно он забудется — дерзкий маленький варвар с длинными волосами и взглядом неприрученного лисенка, в котором больше тоски, чем злости. Все забывается...
Между камнями метрах в пяти от меня опять что-то шевельнулось. Резко, по-хищному. Мне показалось, что я успел разглядеть узкий репперовский хвост. Я нахмурился и сразу почувствовал, как неудобно, стесняя движения, сидит
маска.
— Что за дела? — прогудел я в загубник, — Вас мне еще не хватало.
У реппера не настолько острые зубы чтоб он представлял опасность, но довольно неприятный яд, особый фермент, вырабатывающийся железами во рту, который позволяет ему обездвиживать и лишать сознания даже крупную рыбу. Для человека он тоже не смертелен, но чертовски неприятен. Если на глубине схватит сердце, а ты один — ничем хорошим это не закончится. Для его узких иглоподобных зубов прокусить гидрокостюм — как мне закурить сигарету. И еще — полное отсутствие мозгов. Биологический автомат вроде шнырька, причем автомат с напрочь отключенной еще при проектировании логической схемой. Может наброситься на рыбу, которая гораздо больше его самого или вообще на любой передвигающийся рядом с ним объект, вне зависимости от чего бы то ни было. Даже есть не станет, но на зуб попробует. А может мимо проплыть как ни в чем ни бывало. Сумасшедшие шакалы морского дна.
Почти сразу же я опять увидел его хвост и теперь сомнений не было — не очень крупный, но уже взрослый реппер промышляет в колонии жемчужниц. То ли решил проверить их на вкус, то ли поджидает тех, кто не прочь их отведать. Например, одинокого аквалангиста с сеткой на поясе. Наверняка вкусный — вон какой большой... Хвост трепыхался в небольшой расселине между камней, его обманчиво неспешные движения выглядели совершенно безобидно — просто шевелящийся хвост, напоминающий змеиный, только сплюснутый с боков, есть что-то от рыбьего, да узкие полоски плавников, как стабилизаторы ракеты, тянутся до самого конца. Цвет у него был смазанно-желтоватый, как у подводной глины, изредка попадались серые уродливые крапины.
Жемчужниц у меня было уже пол сетки, более чем достаточно. Я очень медленно шевельнул ластами, отталкиваясь от дна. И почти тот час хвост реппера, как наэлектризованный, замер, поднявшись почти вертикально. Это значило, что и он меня заметил.
— Не лезь, червяк, — сказал я ему очень убедительно, выставляя вперед нож, — Порежешься.
Но он, конечно, ничего не услышал. Хвост внезапно исчез, втянувшись под камень и я скорее почувствовал, чем увидел, как узкое игловидное тело несется к моим ногам, укрываясь под водорослями. Похожее ощущение испытываешь, когда чувствуешь летящий в тебя снаряд или торпеду. Ощущаешь несущуюся к тебе линию смерти, хотя глаз ничего не замечает.
Уже не прячась, я рванулся вверх, одновременно прикрывая левой рукой пах. Сетку так и не успел прицепить к поясу, она болталась рядом со мной, стесняя движения и закрывая от меня дно. Из облака песка, поднятого мной, скользнула в мою сторону узкая желтоватая ракета. Она двигалась невероятно быстро, так, что глаз успел зацепить, как тень быстро передвигающегося объекта, только след ее движения. Хоть я и не видел этого, но знал, что спереди на меня смотрят четыре темных задумчивых глаза, похожие на те, что встречаются у насекомых, расположенные почти правильной трапецией рядом с вечно открытой пастью, полной мелких узких зубов. Реппер похож на змею, но в отличие от змеи он передвигается не только с помощью движений своего узкого тела, но и благодаря плавникам. Там, где у тела нет точек соприкосновения с дном, плавники уже с трудом справляются со своей ролью, движения реппера заметно замедляются, утрачивают стремительность. Как известный титан, с которым бился античный Геракл, они теряют силу, отдаляясь от земли. Все-таки человек более совершенный хищник.
Я поджал ноги чтобы было легче наносить удар, немного завалился на правый бок и ткнул лезвием прямо в летящую на меня морду. Оно с неприятным звуком скрежетнуло по зубам, чиркнуло по лоснящейся шкуре, оставляя за собой багровый дымок крови. Кровь у репперов почему-то красная, как и у людей.
Кажется, он этого даже не почувствовал. Повернул в сторону, тело изогнулось дугой, потом одним молниеносным движением оплел мою руку повыше запястья и, сверкнув всеми своими четырьмя глазами, как кобра метнулся к моему плечу. У меня появилось такое ощущение, что в руку ввинтили криво отбитое бутылочное горлышко. Я выпустил сеть, схватил ублюдка левой рукой за шею и рванул. Вода рядом с рукой тут же помутнела, стала чернеть. Реппер смотрел на меня, извивался как угорь и тянулся зубами к лицу. Стиснув зубы, я воткнул ему нож прямо в глотку — так, чтоб вошел почти полностью, потом резко провернул и вытащил. Наполовину выпотрошенный реппер изогнулся металлическим прутом, запрокинул голову.
— Сволочь, — сказал я любимое слово Котенка, — Па...
А потом случилось непонятное — ногу пониже колена обожгло, я почувствовал проникающий под кожу холод. Это было так неожиданно, что я выпустил полудохлого реппера и тот, вяло шевельнув хвостом, стал плавно падать. Вокруг ноги у меня был обвит толстый желтый шнур, пульсирующий как кровеносный сосуд. Я полоснул по нему ножом, но он оказался очень быстрым — прижался к ноге, уходя от удара. Я ударил еще раз, и кажется попал, по крайней мере ощущения холода стало слабее, зубы реппера отпустили мою ногу. Боковым зрением я заметил что-то узкое, метнувшееся на дне подо мной. Может, тот реппер, которого я отпустил? Или их трое?.. Неприятная мысль шершаво потерлась в животе — если трое... Плохо, если трое. Точнее — паршиво. Это уже не шутки.
Реппер попытался снова впиться, на этот раз во внутреннюю поверхность бедра, но я выставил навстречу нож. У меня не было времени, удар получился почти в пустоту — лезвие просто мягко отбросило его. Что-то коснулось правой ноги, я отпрянул назад, одновременно стараясь прикрыться этим небольшим куском резины, но икру пропороло
болью и я понял, что не успел. Реппер не стал впиваться глубоко, прочертив черту, он метнулся выше, на уровень груди. Я совсем близко увидел его спокойные черные глаза и успел мысленно скривиться при виде окрашенных моей кровью мерзких иголочек в его пасти. Он тут же ударил еще — как и современный автомат, он умел функционировать до тех пор, пока поставленная задача не будет выполнена. Я рефлекторно выставил вперед руку, пытаясь его сбить, но он быстрым движением скользнул под нее и впился зубами в угол маски, повиснув на моем лице огромной желтой пиявкой. Второй реппер, которого я сбросил с ноги, тем временем атаковал со спины, гибкой молнией сверкнув между водорослями. Репперы не бросают добычу. Они или умирают или убивают ее. Они просто не умеют отказываться от задуманного. Полезная черта характера.
На этот раз боль вспыхнула в спине. Я вцепился рукой в того реппера, который висел у меня на маске, но от боли рука отклонилась и сбила загубник. Во рту тут же оказалась вода — соленая, резкая, отдающая морем и свежей кровью. А чем еще может пахнуть обычная морская вода?.. Он выпустил загубник и бросился к лицу, я перехватил его у самой щеки. Времени бить его ножом не было, я разорвал реппера как гнилую веревку, не глядя бросил.
Еще две полоски беззвучно пронеслись рядом с моей ногой. На ласту они не обратили внимания — они чувствовали кровь и они шли к ней. Я рванул разгрузочный пояс, понимая, единственный шанс уцелеть — выбраться к поверхности. Там они не смогут меня нащупать, там рядом стоит "Мурена", свисает канат... Вокруг меня была кровь, я плыл в
багрово-красном смерче, который заворачивался вокруг меня, лип к маске. Загубник болтался где-то рядом, но я его не видел, да и не думал уже о нем. Успеть всплыть. Добраться до каната.
Боли я уже не чувствовал, только чьи-то дьявольски сильные черные руки стискивали меня поперек тела, все сильнее с каждой минутой, выдавливая из легких воздух и пытаясь растереть в пыль ребра. Рядом проскользнул реппер, я попытался дотянуться до него ножом, но рука обмякла, да так, что я едва не выронил его. Поверхность была все ближе, хотя я с трудом видел ее ртутный мерцающий глаз. Тело сдавалось. Голова наполнилась
звоном, который отдавался везде, от пяток до плечей.
Я не видел репперов, да и самого себя видел с трудом. Ног я уже почти не чувствовал, уже начали неметь бедра и пах. Но я все рвался вперед, как будто глоток воздуха еще мог помочь мне. И каждый раз, когда казалось, что еще один взмах — и я вынырну, поверхность отдалялась, дробилась в глазах, превращалась в далекий едва различимый блик, скользящий все дальше и дальше от меня. Я захрипел, выжигая последние крохи воздуха в легких, заставил свое тело двигаться вперед. Или вверх. Я уже не чувствовал направлений, но где-то далеко болталась золотая клякса и я плыл к ней, с ужасом чувствуя, как все медленнее и медленнее двигаются руки. Еще несколько секунд — и они просто не шевельнутся, не выйдут вперед. Может, у меня будет еще время чтобы осознать, что случилось, прежде чем в легкие попадет вода. А может, и не будет.
На этой чертовой планете ни за что нельзя поручиться.
Страх липким гладким самосом проскользнул внутрь, шлепнул хвостом, отчего звон в голове стал окончательно невыносим. Вода перед глазами была черной, но врядли это было из-за шлейфа крови, который я оставлял за собой. Стиснув зубы, я одним коротким ударом сбил с себя маску, в лицо плеснуло соленым, до рези в глазах. Это помогло — из головы на секунду вымыло холодом проклятый звон. Но вернулась и боль — огненными крючьями пробила ноги, живот, спину, заворочалась шипастым червем в позвоночнике. Боль — это ерунда, вздор все это... "Мурена"...
Канат...
Что-то с грохотом ударило меня по голове, так, что я едва не лишился сознания, перед глазами запульсировали черные круги. Шнырек? Реппер? Ножа в руке уже не было, да и саму руку я почти не чувствовал, она торчала из плеча как сухая обломанная ветка на стволе дерева. Левой рукой я еще мог управлять и, кажется, еще двигались ноги. Я завертел каменой головой и не сразу сообразил, что серая тряпка, висящая надо мной — это небо, а кровавый круг у самой воды — солнце.
Подо мной прошли репперы, я уже не мог сказать, сколько их. Один слабо ткнулся мордой в ласту и камнем пошел вниз, другой попытался впиться под колено, но не смог зацепиться и тоже исчез.
"Мурена" стояла совсем недалеко, развернувшись ко мне острым носом, я видел свисающий с палубы канат. Обычно я залазил по нему не снимая ласт, просто подтягиваясь на руках, но сейчас сил на это не оставалось. Их было ровно столько чтоб удерживать каменеющее тело на воде и не давать ему уйти вниз. Легкие захлебывались, глотая вперемешку воздух с солеными брызгами, я чувствовал, как по лицу ползет струйка крови, где-то за правым ухом. Когда только успели...
Вода вокруг меня сразу же стала как будто вязкой и тем более отвратительной, сделалась похожей на густой кисель. Если не доберусь до палубы и не остановлю кровотечение — все. Уйду на дно. Туда, где все еще шныряют между камнями разочарованные хищники с вечно задумчивым взглядом и все еще сидит, закопав в песок морду, толстый самос. От бывшего графа уже через полчаса ничего не останется — море умеет прибирать за собой.
Котенок зря будет ждать до самого вечера, вслушиваясь в вечный рокот бесстрастных волн и стараясь расслышать урчание двигателя. Он будет ждать до позднего вечера и опять уснет на моем месте, всматриваясь в море до тех пор, пока не слипнутся глаза. Но утром рядом с ним никто не будет лежать и не для кого будет разогревать завтрак и писать смешные ругательства на бумажке. Котенок решит, что у "Мурены" поломка и запасется терпением. Он не сможет поверить в то, что Линуса ван-Ворта растерзали морские пиявки, так глупо и так быстро, когда он плавал за жемчужницами. Ведь он был такой сильный, такой бесстрашный... Скорее всего, он так и не поверит в мою смерть,
даже когда разберется с радиостанцией и попытается вызвать катер. А что катер... "Мурена" будет памятником мне, она навечно пришвартована надо мной, огромное металлическое надгробие. Котенок решит, что я сбежал от него. Так, как и собирался раньше.
Сперва он обидится. А потом поймет. И уже не будет ждать, сидя на верхушке маяка, перестанет вглядываться вдаль.
У самого лица плескалась кровавая пена, я попытался плыть в сторону катера, руки едва шевельнулись. Я заставил их сделать еще несколько гребков, но толку от этого почти не было — эти жалкие рывки не могли сдвинуть ставшее неожиданно таким тяжелым и непослушным тело. Это был большой кусок мяса, который уже тянуло на дно. Проще всего было закрыть глаза и позволить ему уйти вниз. Это был бы самый простой и правильный выход.
Но даже здесь, вдали от Герхана, я так и не научился этому — иcкать простой и правильный выход.
Пахло пылью и спиртом. Под веками была алмазная крошка, как только я пытался их приоткрыть, боль начинала поедать глаза, проникая до самого мозга. Во рту было сухо, язык едва ворочался. Я лежал на спине, подо мной было что-то мягкое, теплое. Острые ледяные пилки проникли сперва в пальцы рук, потом дошли до кистей, локтей, плечей. Это была уже не та боль, она стала методичной, грызущей. Вместо костного мозга мои кости были заполнены студнем, который мешал поднять даже руку. Я попытался поднести ладонь к лицу, но она дохлой медузой шлепнулась на грудь. На груди обнаружилась повязка — полоса мягкой материи поперек. Под ней что-то горело, жарко, как уголь в уходящей далеко под землю шахте.
