Отчаяние — это черная дыра в душе, куда утекают мысли и чувства, чтобы раствориться без остатка в межзвездном пространстве. Я пропал. Меня, как пылинку, уже схватило ветром и несло куда-то, швыряя о каменные стены...
— Товарищ дознаватель, — я сглотнул слипшимся, набитым слизью горлом, — пожалуйста, поверьте... Я не курьер, я — вор, я сейчас все расскажу... Только поверьте, ради Бога...
Голес поморщился:
— Начинается... Как же вы все любите выдумывать, слов нет!
Я торопливо начал говорить, вглядываясь в его глаза и пытаясь понять, верит ли он мне. Глаза оставались спокойными, безмятежно-голубыми, в них не роилось ни одной мысли. А я говорил, захлебываясь и перебивая сам себя, руки у меня так дрожали, что пришлось зажать их между коленок, а сердце прыгало, прыгало внутри, никак не успокаиваясь...
Шевельнулась дверь.
— Тихо! — приказал Голес и повернулся к Ивкиной, застывшей на своей скамейке с раскрытым ртом. — Вы ничего здесь не слышали.
Никто не вошел, хотя за дверью явно кто-то стоял — даже я со своего места это чувствовал. Выждав секунд тридцать, Голес стал подкрадываться бесшумными кошачьими шагами, протягивая руку для встречи с дверной ручкой, для рывка на себя, но неизвестный вдруг повернулся и ушел, глухо топая по ковровой дорожке.
Снова ожила трансляция:
— Внимание! Взвод внутренней охраны, в чем дело? Немедленно явитесь на центральный пост или доложите о задержке по телефону! Немедленно!
Дознаватель поднял голову, рассматривая черную тарелку динамика, привинченную в углу потолка, почти над классной доской. С улицы донесся лопающийся звук, и вдруг в ночной напряженной тишине зародился и взлетел гул человеческих голосов — словно морская волна нахлынула и сразу откатила.
— Что это? — испуганно спросила Ивкина.
Голес быстро выглянул в окно:
— Беготня. Что-то случилось.
— Боже мой! — продавщица вскочила с места и вдруг забилась почти в истерическом припадке: — Расстегните мне руки, сейчас же!.. Отпустите меня! Он же признался, что украл, я-то тут при чем?!..
— Сидеть! — рявкнул Голес, не отрываясь от окна. — Когда придет время, я тебя отпущу. Может быть, оно придет нескоро. Что это за Чемерин? Откуда ты его знаешь?
Продавщица всхлипнула. Чемерин, я, дознаватель — ничто ее не волновало, все ее существо подчинялось теперь лишь инстинкту самосохранения.
— Что там? — плаксиво сказала она. — Что там на улице?
— Ничего там, успокойся, — Голес покосился на меня. — Вторых наручников у меня нет, Эрик. Очень надеюсь, что ты не попробуешь сбежать, потому что иначе я тебя пристрелю — ты понял?
Я торопливо кивнул, всем телом дрожа от страха.
— И учти, во всю эту историю с подменами я не верю. — добавил дознаватель. — Тебе бы книги писать, а в жизни такого не бывает. Зачем ты взял на себя кражу?
— Потому, что я это сделал.
— Надеешься проскочить по "уголовке"? Хорошо, найди мне того, кто возьмет на себя покушение на безопасность государства — и дело в шляпе.
Снаружи снова что-то лопнуло, и в кабинет, задыхаясь, влетел всклокоченный Трубин в съехавшем набок галстуке:
— Извините, что помешал! Но здесь... здесь сейчас небезопасно. Ситуация вышла из-под контроля — на территории посторонние!..
— Что вы сказали? — Голес подступил к нему, глядя снизу вверх и медленно съеживаясь, как будто собирался ударить.
— Кто-то открыл блоки и выпустил пациентов, их сейчас собирают... — пробормотал Трубин, вытирая ладонью потное лицо. — Внутренняя охрана куда-то делась, не могут найти! — он беспомощно посмотрел на меня. — Эрик, дорогой мой, я даже к врачу вас отвести сейчас не могу, все заняты... Полина в хирургическом боксе, так ей еще не сделали рентген — беготня сплошная!
— А он, между прочим, признался в краже вашей куртки! — ехидно подала голос Ивкина. Дознаватель бешено на нее оглянулся, она затихла.
— Да? — Трубин снова потер лицо, провел рукой по глазам. — Может быть. Мне все равно. Извините, у меня здесь дочь... внучка... они внизу.
— Что ж, и мы пойдем вниз, — кивнул Голес. — Найдется там у вас свободное помещение?
— Да, отчего же... — растерянно отозвался Иосиф, — пойдемте, там безопаснее...
Коридор жил, как муравейник. Открывались и закрывались двери, носились люди в белых халатах и рыжих спецовках, трезвонили телефоны, а я шел среди этого хаоса, отстраненный и глухой ко всему. Меня вели как на расстрел, упираясь в спину твердыми стальными взглядами. Паника вокруг нарастала, но это совсем не касалось нашей крошечной процессии, словно мы находились в другом мире.
Трубин шел немного позади меня, почти рядом, и я поглядывал на его осунувшееся, озабоченное лицо. Интересно, потрясла ли его новость насчет кражи? Или он шел сейчас, такой же равнодушный ко всему, как я?
У лифта Голес остановился, придержав меня за рукав:
— Не спешите. Нам нужно серьезно поговорить, и чем скорее, тем лучше.
Ивкина приподняла скованные руки:
— Может, меня-то отпустите? Я не убегу, мне жить охота.
Голес сердито отмахнулся от нее, как от мухи, и обратился к молчаливому Иосифу:
— Нам будет нужен сейчас ваш "лакмус", если не возражаете.
Он повернулся, пытаясь вникнуть в смысл слов:
— Зачем?
— Хочу допросить этого молодого человека. Выяснить, говорит ли он правду.
— А-а, — Трубин махнул рукой. — Незачем. Можете считать, что я ему эту куртку дарю.
Меня уколола совесть — как крохотная иголка. Да, я ему нравился, и теперь он словно бы чувствовал себя передо мной виноватым. За то, что раздул вокруг этой кражи шумиху, за свою настойчивость в Управлении Дознания, за историю с кафе — за все. И не только передо мной, а и перед безвинной Полиной, пострадавшей по его прихоти.
— Дело уже не в куртке, — отозвался Голес. — Куртка — это ерунда, потом разберемся. Тут все гораздо сложнее.
— Не верю, — совсем его не слушая, покачал головой Трубин. — Ни во что не верю. Кража — ладно, допустим. У меня у самого были подозрения. Но ни в чем другом он не виноват, поверьте моему опыту. Я не первый день с людьми общаюсь — он чист. Более того, он хороший человек. Я уж не знаю, зачем было вообще красть... — он посмотрел на меня, поднял бровь. — Эрик, может, вы обманываете? Покрываете кого-то?
— Нет, — сказал я. — Пусть "лакмус" — он хоть убедится, что я ничего не выдумываю. Это ведь не больно, просто наклейка?
— Ну да, ну да, — Трубин похлопал меня по спине, игнорируя протестующее движение дознавателя. — Как хотите. Можно и "лакмус".
— Внимание, Трубин, специалист-один, подойдите на центральный пост, — мрачно сказала трансляция. — Внимание, Трубин...
— Знаете, что? — Иосиф двинулся куда-то, все еще держась за меня взглядом. — Найдите сейчас мою дочь, она должна быть у себя в лаборатории. У нее "лакмус" есть. Скажите — я разрешил. Только умоляю вас, Голес... — он мученически исказил лицо, — вы с ним помягче. Пожалуйста.
— Не волнуйтесь, — усмехнулся толстячок. — Лично я вообще противник физических мер воздействия.
"А что же ты меня тогда уколами пугаешь? — я мысленно засмеялся. — Зачем свидетеля лишнего выгнал? Ух ты, жук".
Подъехал и распахнул двери лифт. Трубин ушел, оглядываясь, а мы втиснулись втроем в кабинку с зеркалом, и Голес, глядя на меня пронзительно и остро, пробормотал, разговаривая будто бы и не со мной, а с самим собой:
— Главное — последовательность. Во всем.
Подвал тоже был оживлен, и я увидел, что все готовятся к нападению: у раскрытых дверей какой-то комнаты человек с красной повязкой на рукаве выдавал под роспись оружие — небольшие пистолеты с запасной обоймой, привязанной резинкой к рукоятке. Здесь же люди из дозиметрической суетились с противогазами, руководил ими все тот же неизменный Лемеш, хам и свинья.
— Опять ты! — заорал он, едва завидев нас в коридоре. — Чего тебе неймется? Проверили же — встанет! — он загоготал, на него зашикали.
— А где ее искать? — спросил самого себя Голес и самому же себе ответил: — Надо спросить. Эрик, не помнишь, как ее фамилия?
Мне ли не помнить! Со слабым трепетом я назвал ему фамилию Глеба, которую когда-то носил сам, и он послушно повторил ее человеку у щита с ключами. Тот покачал головой:
— Их собрали. Там только ребенок, но кабинет открыт, можете ее подождать.
При слове "ребенок" что-то у меня екнуло внутри, словно существо, которое жило там, с любопытством подняло голову.
— Комната триста семь, — добавил дежурный, и мы двинулись.
Мне редко доводится видеть детей, тем более девочек. Своих у меня нет, а отпрыски сослуживцев к нам в контору почти не заглядывают. Единственное исключение, пожалуй, это сын нашей машинистки, живой и игривый, который любит меня, как старшего брата, и все время лезет на коленки, безбожно пачкая подошвами мои брюки.
Я увидел "маленькую" — и оторопел. Мы уже встречались с ней раньше, в снах, когда я, блуждая в каких-то лабиринтах, натыкался на нее где-нибудь в глухом углу, у забытой речной пристани, и брал в руки ее крошечные ладошки. Я представлял ее, мечтая о светлом своем будущем. Она говорила со мной иногда — в минуты одиночества.
И вот, живая, она неожиданно потянулась ко мне с высокого стула, сияя маленькой, в форме сердечка, мордашкой и сказала то, что я меньше всего ожидал от нее услышать:
— Папа?..
Я остановился на пороге, открыв рот. Думаю, выглядело это глупо, потому что сидящий в углу парень с блокнотом громко фыркнул и швырнул на стол карандаш:
— Нет, какова! Меня она почему-то папой не называет, мордой, наверно, не вышел, — он показал со своего места девочке "козу". — У-у, идет коза рогатая за малыми ребятами!
— Дурак, — среагировала малютка и перевела на меня кристально-серый взгляд. — Возьми меня, поноси. Я давно сижу. Мама ушла, она у меня — егоза.
Я подошел к ней, погладил с трепетом по голове:
— Откуда ты знаешь это слово?
— Дед сказал, — дитя улыбнулось, показав крошечные, как бусинки, зубы, и ухватило меня за нос. — А где твой глаз? Кошка выцарапала?
Я обнял ее, зарылся лицом в волосы.
— А мама говорит, ты уехал далеко-далеко, на север! — сообщила мне девочка. — Наврала, да?
— Почему? Я был на севере — мне там не понравилось. Холодно, ветер, бураны зимой.
— Значит, не поедешь больше? — она засмеялась. — Хорошо. Будем с тобой гулять, ты мне покажешь большие краны на реке — ага?
Голес осторожно потрепал меня за плечо:
— Хватит, не расстраивай ребенка. Мы-то с тобой понимаем, что гулять ты пойдешь не скоро. А вот на север поедешь обязательно.
Малышка неожиданно блеснула на него глазами:
— Ну-ка, отойди отсюда, хрен лысый!
Парень с блокнотом весело захохотал, глядя на посрамленного Голеса:
— Вот так вам! Она у нас — не промах, любого отошьет... Да, а что вы хотели?
— "Лакмус", — дознаватель погладил это слово языком, как конфету. — Трубин разрешает.
— Без Милы нельзя, — парень развел руками. — Я тут сошка мелкая, а она — начальник лаборатории. Подождите, посидите тут.
Кабинетик не поражал размерами и был заставлен картотечными шкафами, стеллажами, какими-то самодельными деревянными этажерками, и повсюду, даже на полу и двух столах, лежали огромные стопки листов, испещренных непонятными графиками и схемами.
Мы уселись. Ивкина в который раз заныла, протягивая руки, и Голес, наконец, сжалился и разомкнул наручники, предупредив:
— Смотри, это был жест доверия. Не вздумай обмануть, ты мне еще нужна.
— Зачем? — искренне удивилась она. — Вы бы меня отпустили, гражданин дознаватель, у меня дети, вставать рано, а я не спала толком.
— Правда — отпустили бы ее, — решился встрянуть я. — Все, что надо, я расскажу.
— Конечно, расскажешь, — кивнул он. — И что надо, и что не надо — тоже...
От его слов меня пробили холодные мурашки, до того странно прозвучала эта фраза: "Конечно, расскажешь...". Добрый человечек с лицом, склеенным из мягких розовых подушечек, вдруг перестал быть добрым — сейчас передо мной сидел стальной непробиваемый службист с глазами, которые он, как гвозди, вбивал в меня молотком.
— Что, Эрик? Ты меня боишься?
— Мне в туалет можно? — плаксиво сказала Ивкина. — Что это такое, схватили честного человека, держат в наручниках, по подвалам таскают... Я жаловаться на вас пойду! Да-да!.. Хоть в туалет отпустите.
Голес досадливо покосился на нее, встал было с места, но вовремя сообразил, что не пойдет ее сопровождать — ведь в таком случае придется брать с собой меня, а это будет уже чересчур даже для спецгородка.
— Есть тут туалет? — он раздраженно повернулся к парню с блокнотом. — Женский?
— Ну, понятно, есть, — тот от всей души, кажется, забавлялся ситуацией, бросив свои умные записи. — И женский тоже. И даже душ, если надо.
— Душ — не надо! — процедил дознаватель.
— А то смотрите, я покажу, — улыбнулся парень.
Я посмотрел на него и вдруг понял, что он — на моей стороне. Уж не знаю, что мне подсказало, может, интуиция — какая разница? Главное — я это понял и уставился на парня отчаянно. Тот мазнул взглядом по моему лицу, чуть шевельнул бровью, будто сгоняя муху, и деловито сказал:
— Идемте же!
— Нет. Вы ее отведете, — Голес махнул рукой в сторону двери. — Только быстро.
Парень встал, давя улыбку, кивнул продавщице:
— Ну что, пойдемте, милая, погуляем? Кстати, вас как зовут?..
Я с завистью проводил Ивкину взглядом. Мне в туалет тоже хотелось, причем все сильнее и сильнее, но я понимал, что Голеса это не проймет, тут нужен какой-то другой путь. Нельзя ни о чем его просить, качать права, унижаться — он лишь раззадорится, ощутив свою власть надо мной. Как я вообще мог подумать, что это — добрый, душевный человек?.. Ему было глубоко наплевать и на Ивкину, и на меня, и на Трубина, и на несчастную Полину — на всех, кроме себя, любимого. И я, кажется, догадался даже, отчего он вдруг так вцепился в это странное дело с листовками...
— Папа, я пить хочу, — девчушка по-хозяйски цапнула меня за ухо. — Мама всегда носится, бросает ребенка.
Я огляделся в поисках хоть какой-нибудь воды, но ни графина, ни бутылки поблизости не оказалось.
— Котенок, а что тебе принести? — я улыбнулся, сдерживая нервную дрожь.
Она лукаво и умно посмотрела на меня, словно понимала, что происходит, и сделала вид, что задумалась. На самом-то деле, кажется, она отлично знала, чего хочет — или не хотела пить вообще.
— Ну-ну? — подбодрил я, краем глаза отмечая, что Голес раздражается все больше.
— Хочу крем-соду, — возвестила девочка.
— Где же я тебе ее возьму?
— В буфете, — она развела ручонками. — Выйди и иди налево. Там на двери нарисованы ложка и вилка. У тебя деньги есть?
— Кажется, есть, — я похлопал по зазвеневшему карману.
— Эрик, ты никуда не пойдешь, — тихо и предостерегающе сказал Голес.
— Слушайте, ребенок пить хочет. Что за новости? Я куда-то сбегу, по-вашему? Из подвала?
— Ничего, мамаша придет, купит ей воды, — ворчливо отозвался дознаватель.
Я чувствовал: надо вырываться любым способом, иначе этот человек ради моего признания в несуществующем преступлении сделает все — и "лакмус" в этом списке может оказаться самой безобидной штукой. В ход запросто пойдут угрозы, кулаки, еще что-нибудь неприятное и страшное...
