— Да, на технике-то мы и погорим, — Голубкин вздохнул. — Я давно это предвидел, еще в том году, когда заявку на запасные части писал. Думаешь, дали мне что-нибудь?
— Догнали и еще раз дали, — понимающе сказал Алексей.
— Примерно так. Первому узлу все в последнюю очередь. Слава Богу, хоть твою аппаратную нашли.... Устал я что-то от всего этого, Леш. Раньше нравился мне этот армейский дубизм, а теперь доставать начал. Старый я стал, наверное... — майор задумчиво посмотрел на Алю, которая все внушала что-то сияющей от восторга подруге. — Вон, девчонкам нашим море по колено. Хи-хи, ха-ха. А у меня от малейшей нервотрепки голова болит и сразу не хочется ничего, просто руки опускаются.
Алексей посмотрел на него с тщательно скрываемой жалостью:
— Вам бы в отпуск на недельку.
— Да какой там отпуск! — майор даже засмеялся от абсурдности этой идеи. — У меня отпуск в "...бре", если доживу, конечно. А сейчас у нас май. Вот кончится вся эта запарка, и начнется долгий и нудный "разбор полетов", во время которого мне, наверное, окончательно поломают крылья. Не думай, что я жаловаться люблю, но ты тут первый, кому об этом безнаказанно сказать можно. Остальные — офицеры, я имею в виду — та еще публика. Думаешь, откуда Крюгеру про нас все известно? Шпионы у него везде, слушают тебя, сочувствуют, а потом ему доносят. Обрати внимание, как он сегодня на меня смотрит. Видишь?.. Будь уверен, он уже выводы сделал и к новой битве подготовился. И я даже знаю, чем именно он меня в этот раз уколоть попробует...
— Юр, — Леша не выдержал волны сочувствия, неожиданно поднявшейся до самого сердца, и тронул начальника за плечо. — Ты на меня можешь рассчитывать. Я его за тебя выжму, как простыню, и сушиться на солнышке повешу. Наплевать, что он подполковник.
— Не волнуйся, ты от него тоже свое получишь, — мудро, по-взрослому улыбнулся Голубкин. — Что там за история с ложкой? Твоя, что ли, работа?..
— Да ложка — это ерунда, — терпеливо объяснил Леша, — просто он много на себя берет. Судит о людях, как будто все вокруг — грязь, а он — великий и непогрешимый полководец...
— "О людях" — это обо мне, небось?.. Здорово, Леш, иметь бесплатного адвоката, но зря ты с ним связываешься. Он никогда сразу не бьет, всегда выжидает, чтоб внезапно было. Только ты расслабишься, как он — раз, и к стенке тебя, и по морде... Я сюда пришел, тоже думал, что с этой заразой справлюсь. Помоложе тогда был, поглупее. А сейчас вижу: нет, он непобедим. Мы с тобой давно забудем, как форма военная выглядит, а этот кадр, может, еще до командующего округом дослужится и будет на персональном "мерседесе" кататься.
— Нет, Юр, — мягко возразил Алексей, — вот это самый настоящий пессимизм. Знаешь, я не претендую на то, чтобы быть психологом, но такие люди, как Крюгер, ломаются обычно на каком-нибудь пустяке, на чем-то маленьком, безобидном. Поверь мне: найдется тут человечек, который без всяких усилий хребет ему перебьет и дальше пойдет, как ни в чем не бывало.
Майор восхищенно покачал головой:
— Хотел бы я посмотреть на этого человечка. Просто посмотреть, а потом и помирать можно.
Леша широко и почти счастливо улыбнулся:
— Я могу ошибаться, но ты, Юрка, этого человечка уже видел, и не один раз... и не только видел, — он нежно, как девушка, покраснел и смущенно засмеялся. — Извини. Я просто хочу сказать, что настоящая сила иногда под такой божий одуванчик маскируется...
Голубкин поднял брови:
— Нет, Леш, быть того не может.
— Спорим? — в душе Алексея немедленно проснулся азарт игрока.
— На что?
— Да все равно, хоть на щелбан.
— Согласен! — Голубкин весело пожал ему руку. — Только, если выиграешь, щелкай не очень больно, не люблю с синяками ходить...
В эту минуту из рупора, установленного на клубной машине, неожиданно донеслись странные звуки: шорох, какое-то позвякивание, стук. Потом явственно хлопнула крышка магнитофона, зашуршала пленка, и над плацем понеслись первые бодрые аккорды песни "I love to hate you". Игорек, видно, решил хоть как-то понять публике настроение, а другой, более веселой музыки у бедного солдата просто не нашлось.
И тут — случилось нечто, удивившее даже унылого подполковника Старостенко, уверенного, что уж он-то точно все на свете повидал.
Женщины, сгрудившиеся у края газона, вдруг расступились, образовав почти правильный круг, и в центре этого круга, словно на сцене, возникли две фигурки, стоящие спина к спине — Аля Малышева и Таня Плетнева, обе до крайности веселые и сильно чем-то взбудораженные. Их эмоции требовали хоть какого-нибудь выхода, и девчонки, помедлив долгую секунду, вдруг начали ритмично двигаться под музыку, изгибая свои молодые стройные тела в непонятном импровизированном танце, больше напоминающем ритуальную пляску двух дикарок, призывающих с неба дождь. Для компании им не хватало только раскрашенного шамана с бубном — а в остальном иллюзия некоего почти иррационального действа была полной.
Сначала неуверенно, потом все слаженней женщины начали хлопать в такт, к ним присоединилась добрая половина солдат и офицеров, которые оживленно поднимались со своих лежбищ и торопливо подходили ближе к танцующим. Аля и Таня выкладывались по полной программе, и майор Голубкин, одним из первых протиснувшийся к условной границе круга, увидел, что глаза у них горят, лица взмокли, но улыбки светятся самым настоящим блаженством, словно обеим сразу вырвали, наконец, давно мучающий зуб.
— Давайте, девчата, давайте! — весело крикнул кто-то.
Нет, они, конечно, танцевать не умели, а Аля вообще родилась без музыкального слуха, но никаких навыков от них и не требовалось. Где нет умения — выручает вдохновение, как гласит народная мудрость. Поэтому народ восторженно свистел и хлопал, наблюдая, как девчонки вертятся, синхронно подпрыгивают на месте, топают, выделывают какие-то дикие пируэты, взвизгивают — в общем, бесятся. Эффект от их пляски превзошел все ожидания: пятнистая толпа просто сходила с ума, как болельщики "Спартака" во время решающего матча, и никакие призывы Крюгера к порядку не могли прекратить это повальное веселье. Оживление началось даже в окнах ближнего к части девятиэтажного дома: там замелькали удивленные лица, а несколько человек вышли на балконы и смотрели во все глаза, как развлекаются господа военные в свободное от строевой подготовки время. Эту картинку — двух танцующих девчонок в камуфляже, окруженных толпой фанатов — мирные граждане, должно быть, запомнили надолго, если не на всю жизнь.
Алексей Устинов хлопал вместе с другими, но от него все-таки не укрылось, что в поведении девушек есть что-то странное, самую малость нездоровое — то, что он назвал бы экстазом, если бы был точно уверен в значении этого слова. Их танец вмещал в себя все: и нервное напряжение от скорой развязки событий, и усталость, и ужас перед чужой бессмысленной смертью, и острую ненависть к человеку на трибуне, и какую-то идею, которой они обе подчинились, как приговору. Что это была за идея, Леша даже не догадывался, но, судя по пламенным лицам девушек, она была грандиозна. Это поняли все: почти целую минуту после того, как танец оборвался вместе с последними звуками мелодии, над толпой висела гробовая тишина.
А потом все внезапно встало на свои места, словно здесь, на этом пятачке асфальта, ровно ничего и не происходило. Без команды, спокойно и деловито, полк построился в привычные "коробки", подравнялся и примолк в ожидании.
— Ну, что... — неуверенно пробормотал Крюгер, переминаясь перед микрофоном с ноги на ногу. — Видите, какие у нас таланты пропадают... М-да. Ну, хорошо, все отдохнули, разрядились, а теперь можно и строевой подготовкой заняться, — его голос окреп. — Повторяю для всех: чем лучше мы двадцать восьмого пройдем и исполним песню, тем меньше у нас вероятность встречать Новый год в Балакино. Надеюсь, это до вас дошло. Ну, поехали...
— Секунду! — громко сказал кто-то, и все головы сразу повернулись влево, откуда быстрыми шажками спешил к своему заместителю командир полка. — Секунду, пожалуйста!.. — полковник Незванов споро вскарабкался на трибуну. — Все это очень хорошо. Все молодцы. Сейчас слушаем меня. Товарищ подполковник, — он любезно повернулся к Крюгеру, — пожалуйста, встаньте пока что со всеми, у меня чрезвычайное объявление.
Начальник штаба вскинулся было, чтобы что-то сказать, но промолчал, спустился с небес на землю и, подумав, встал чуть впереди "коробки" первого узла, которая была самой многочисленной. Все замерли.
— Ребята, — прочувствованно сказал командир. — Я понимаю, сейчас не место и не время.... Но, учитывая наши с вами обстоятельства, я думаю, что ничего несвоевременного быть не может. Вы все знаете, что у нас случилось: умерла девушка из второго узла, Катя Приходько. У нее остались муж и трехлетний ребенок, которые живут в нашем общежитии. Только что я был в округе. Сегодня принято решение выделить этой семье вне очереди однокомнатную квартиру в новом доме на Планерной улице. Возражений ни у кого нет?..
Все зашевелились и будто слегка оттаяли, во всяком случае, по рядам женщин пронесся шепот: "Ну, лучше поздно, чем никогда...".
— Это не все, что я хотел сказать, — командир откашлялся. — Квартира, конечно, не вернет ребенку мать. Но мы в силах помочь семье материально, кто сколько сможет. У них нет даже мебели. Поэтому, пожалуйста, после развода подходите к делопроизводителю финансовой службы, она принимает взносы.... Но и это не все. Теперь — о главном...
В этот момент ряды первого узла связи тихо зашевелились. Там, на задах, где стояли самые низкорослые солдаты, что-то происходило, доносился шепот и легкие смешки. Потом бойцы, улыбаясь себе под нос, начали передавать что-то с рук на руки вперед, туда, где стояли майор Голубкин и младший сержант Устинов, а перед ними, загораживая трибуну, торчала неподвижная тощая спина Крюгера. "Товарищ майор! Товарищ майор! — кто-то легонько подергал начальника узла за рукав, придушенно шепча ему почти в самое ухо. — Товарищ майор, смотрите, что у нас есть!". Голубкин осторожно обернулся, и вдруг на его лице вспыхнула радостная, дурашливая, почти детская улыбка. "Где взяли?" — стараясь не засмеяться, едва слышно спросил он. "Да там, на газоне... — хихикающий боец бережно вложил ему что-то в протянутую исподтишка ладонь. — Осторожнее, товарищ майор...".
Если бы в этот момент Крюгеру приспичило обернуться, он бы наверняка удивился выражению лица своего закадычного врага: несмотря на все свалившиеся невзгоды, майор был совершенно счастлив. Наверное, к сорока годам в нем действительно сохранилось что-то от большого безобидного ребенка — хотя бы вот эта гримаса чистого восторга от предвкушения мелкой, но упоительной пакости.
Леша Устинов стоял рядом с начальником, крепко стиснув кулаки и налившись багряной кровью от усилий не засмеяться, потому что на ладони майора, блестя черными любопытными глазками, доверчиво сидела крохотная светло-серая мышка, такая обаятельная, что ее тут же хотелось погладить кончиком пальца и угостить чем-нибудь вкусненьким. Бойцы выловили малютку, когда она исследовала тонкими чувствительными усами брошенный окурок, совершенно не боясь толпы огромных двуногих существ, неизвестно зачем расположившихся на ее законной территории. Это был совсем мышонок, и доброе Лешино сердце сдавила жалость, потому что через мгновение беззащитному созданию предстояло всерьез рискнуть своей маленькой жизнью по имя благородного дела мести негодяю.
Командир рассказывал что-то о генералах, которые якобы приедут вместе с президентом, чтобы лично принять на оценку парад полка, но весь первый узел был полностью поглощен мышкой и ничего не слышал. Задвигались и другие подразделения: кто-то углядел, что именно держит на ладони майор Голубкин, и молва понесла добрую весть по рядам, захватывая все большее число людей, пока не добралась до женской "коробки", в которой отдыхали после бенефиса Аля с Таней.
Аля изо всех сил вытянула шею, пытаясь разглядеть маленького виновника торжества, но встретила лишь косой, веселый и очень довольный взгляд Голубкина, словно говорящий ей издали: "Смотри, Сашка, вот сейчас ты увидишь настоящие танцы!". Его рука осторожно дотянулась до затылка Крюгера и — весь полк замер на едином вдохе — посадила мышонка к нему на отворот кепки, словно на специальный мышиный балкончик.
А Таня в этот момент остро пожалела Лешу: тот стоял, набычившись так сильно, что вены у него на лбу грозили просто лопнуть от перенапряжения, а глаза — вылезти из орбит и повиснуть на тонких ниточках. То же самое происходило и со всем первым узлом. Солдаты и офицеры стояли, даже не улыбаясь, и это стоило им таких грандиозных усилий, что некоторые закрыли глаза и в смертной муке закусили губы.
Издалека было мало что видно, поэтому обо всех последующих событиях девушки узнали из рассказа несчастного Леши, едва пережившего те роковые минуты.
Мышка, попавшая в незнакомую обстановку, ничуть не испугалась. Это был мужественный и любознательный зверек, только-только выбравшийся в мир из материнского гнезда и еще непуганый, поэтому вначале он решил забраться на самую высокую точку своего неожиданного пристанища и спокойно обозреть окрестности. Самой высокой точкой оказалась макушка Крюгера, на ней он и остановился, вытягивая вверх мордочку и принюхиваясь. Начальник штаба пока ничего особенного не чувствовал и стоял неподвижно, поэтому мышка, оценив обстановку как "спокойную", присела на задние лапки и принялась тщательно умываться, вычесывая язычком шерстку и совсем по-человечески упираясь при этом передними лапками в свои крохотные коленки.
Из задних рядов первого узла донесся слабый стон, там явно кому-то сделалось нехорошо. К счастью, Крюгер слушал командира и не обернулся на звук, дав мышке возможность закончить свой туалет и приступить к исследованию новых владений. Шевеля вибриссами, она прошлась по всему верху головного убора, встала на задние лапки, забавно огляделась и начала спускаться вниз, к уху начальника штаба, цепляясь коготками за жесткую ткань и не переставая принюхиваться. Ситуация становилась критической, тем более что и командир вдруг как-то осекся и стал смотреть на своего заместителя озадаченным взглядом. Наверное, заметив издали грызуна, он просто не поверил собственным глазам и решил подождать развития событий.
А Крюгер был безмятежен. Ему все нравилось: и погода, и благополучное разрешение вопроса с запевалой, и даже, наверное, такая вот неожиданная близость к личному составу, позволяющая ему чувствовать себя полководцем перед атакой. Мышка добралась уже до нижнего края его кепки и зависла там вверх тормашками, с любопытством разглядывая людей. "Ну, давай, давай..." — измученным шепотом подбодрил ее кто-то из строя. Ждать было невыносимо — еще секунда, и грянул бы взрыв.
Но мышь больше медлить не стала. Наверху для нее уже не было ничего интересного и, вытянувшись всем своим крохотным тельцем, она принялась исследовать щекотными усиками ушную раковину начальника штаба в надежде, что хоть там найдется какая-то пища. Крюгер замер, прекратив дышать и еще не веря в неизбежность кошмара: может быть, он еще надеялся, что это просто комок тополиного пуха зацепился за ухо и шевелится в нем от ветра. Однако через сотую долю секунды всякие надежды лопнули — он осознал, что на его голове копошится что-то живое, теплое и дышащее. И вот тут он закричал.
