Словами огня и леса. Часть 1

В темном, заполненном водой тоннеле оказалось страшнее, чем в самой Башне. Казалось, что холодное скользкое тело змеи касается ног, и вот-вот обовьется, утянет на дно.

Стараясь думать только о том, что скоро выберется, Огонек плыл и плыл дальше. Коридор казался бесконечным, мальчишка совсем замерз.

...Он не сразу понял, что оказался в реке, что над головой — небо, серое, как бывает перед рассветом. А когда понял, огромное и холодное небо едва не доконало его: снова — барахтающийся в реке одиночка. Проще сложить руки и опуститься на дно; там, среди ракушек и водорослей, он будет счастлив, наверное.

Мысль была мимолетной — Огонек мотнул головой, отфыркиваясь от попавшей в нос воды, и поплыл. Хоть еще и не рассвело, берега просматривались без труда, один пологий, другой невысокий, но отвесный — и неширокой была река. Ближе оказался пологий, и Огонек развернулся, поплыл к нему. Ноги скоро нащупали илистое дно... и отказались держать. Так — на животе, перемазавшись, мальчишка выполз на траву. Земля под ним вздымалась, будто дышала, руки и ноги дрожали и были, казалось, тряпичными.

Никто его не заметил. Невдалеке были какие-то глиняные заборы, гора бочек вздымалась, и у кромки воды лежала лодка с пробоиной, и в предрассветных сумерках видимой. После подвала Огоньку казалось, что вокруг и вовсе светло. Мальчишка наконец отдышался, сел на торчащие из земли узловатые корни. Кедр, вспомнил он. Сам то ли уже проплыл мимо, то ли еще не добрался. Что ж, это к лучшему, слишком устал, чтобы хоть что-то решать, с кем-то говорить.

Почувствовал, что еще немного, и свалится прямо тут; зашагал дальше от берега, туда, где темнела диковатая в темноте рощица, ореховые деревья. Сами орехи еще не поспели толком, но он и зеленых наестся, не в первый раз. И людей здесь, кажется, нет, никто не сочтет, что воришка забрался. Сейчас ничего и никого не боялся — появись рядом настоящий энихи, например, обратил бы внимания не больше, чем на гусеницу. Пусть жрет, если не подавится... А змея сюда не доберется.

В реке ободранное запястье почти не болело, и страх подгонял, не до боли. Зато сейчас и ночной теплый воздух, казалось, его обжигал. Мальчишка обмотал его подорожником, зубами затянул на повязке узлы из травы.

Трава тут росла длинная, мягкая. На ней и свернулся калачиком.

Несколько часов назад

Жесткие глянцевые листья дерева льнули к стене, на их поверхности играли блики, будто медлительные светляки танцевали.

— Ты не спишь? — молодая женщина приподнялась на цыпочки (от ветра плеснула широкая юбка) — и потянулась к окну. — Эй!

— Нет, — прозвенел смех, послышался торопливый шепот внутри, и в окне показалась фигура — лунные блики заиграли на темно-бронзовой коже, слегка волнистые волосы перелились через плечо охапкой плетей вьюнка. Гостья не обратила внимания, что человек не один.

— Я третью ночь тебя жду... — сказала она недовольно, и это не была ревность.

— Мы отмечали свадьбу двоюродного брата.

— Знаю. Но к ним в дом я не могла явиться, там меня не любят, а на записку ты не ответил.

— Я ничего не получал.

— Надеюсь, еще не поздно, досадно будет, да... Я видела забавное, — она откинулась назад, прислушиваясь, и вновь потянулась к человеку в окне, положила пальцы на подоконник. — Тогда было такое небо, я смотрела на звезды с Башни — ты знаешь, в ту ночь мне позволено, и видела...

Наверх Башни-Хранительницы непросто попасть, и все обряды происходят в присутствии служителей. Имму тоже сопровождают, как и любого.

Ну, кроме одного, которого попросту не решаются задержать...

— Имма, утром.

— Но ты не дослушал! Къятта привез кого-то, я думала, он поднимется — стало жаль, что мне помешает, но он остался внизу, а вышел один...

— Да какая мне разница?

— Он дважды оглянулся, когда уезжал, а тот, кого привез, был замотан в полотно. Я думаю, это девушка, рост невысокий, и...

— От меня-то ты чего хочешь?

— Мне интересно, — сказала подруга. — Но в подземелье я заходить боюсь. Я боюсь змей.

— Имма!!

— Я не договорила еще, — она поманила молодого человека нагнуться ближе, и зашептала: — Знаешь, алая звезда сорвалась перед тем, как Къятта пришел, упала в сторону их кварталов... Я думаю, это знак.

— Охх... погоди, — человек скрылся на миг в недрах комнаты, снова послышались голоса — явственно прозвучал недовольный девичий, потом гибкий силуэт перемахнул через подоконник.

Он не надеялся найти в Башне что-либо интересное, но все же некое любопытство Имма в нем вызвала. Ийа знал, что она с причудами, но когда-то давно выбрал прислушиваться к ним — и не пожалел. Подруга не каждую ночь являлась с такими рассказами, но уж если ее принесло...

Да, всё оказалось и забавно, и непонятно — зачем прятать игрушку в Башне, даже если она оказалась неугодной? И чем уж настолько не угодил рыжий найденыш именно Къятте? Обычно у младшего и так все игры быстро заканчивались, отчего бы не подождать?

Теперь, после разговора с полукровкой, он направил своих людей в оговоренное место. Они должны забрать мальчишку и спрятать, сам он после приедет туда — и на сей раз они поговорят полноценно. А дальше... там видно будет.

**

После пожара на реке Иска, спустя полторы луны

— Что бы там ни было между нами и ими раньше, давно ни север, ни юг не убивали друг друга на своих землях, да еще сразу столько.

Стоящий перед террасой, внизу, Ийа походил на молодое деревце, дерзко посмевшее вырасти на излюбленном плато гроз. Фигура Ахатты нависала над ним, но молодой человек улыбался, приветливо и торжествующе. Серьги Ийа звенели дерзким радостным вызовом, и словно специально голову вскинул, чтобы дать Ахатте еще раз услышать насмешливый звон.

— Вестник привез письмо, которое птица принесла в голубятню Башни. Северяне требуют выдать Кайе — у Асталы, а не у Рода Тайау. Скоро приедут эсса. Совет должен собраться.

— Ты слишком молод — указывать мне, что должен делать Совет, — тяжело сказал Ахатта. Ийа с трудом принудил уголки губ не подниматься победно вверх; такие слова — признак слабости.

— Я всего лишь передаю послание.

Никогда Ахатта не уходил от столкновения. Не стал и на сей раз — разве не ожидал он подобного?

— Хорошо.

Не прощаясь, развернулся и неторопливо пошел вверх по ступеням — надо же, всего четыре, а как трудно их одолеть. Каждый шаг дается с трудом. Неужто старость подкралась?

Прошло полторы луны с пожара на реке Иска. Все это время слухи ползли по Астале, а уж до севера, верно, долетели на птичьих крыльях — шпионы вряд ли дремали. И вот послы добрались.

Все понимали, что конфликт слишком мал и спорен, чтобы была война, но Юг впервые показал, какой мощи у них оружие. Тейит попытается наизнанку вывернуться, чтоб добиться его уничтожения, если не выйдет путем переговоров, то...

Что север пока в проигрышной позиции, понимали тоже. А вот нужна ли такая мощь самому Югу — принадлежащая лишь одному Роду, и с трудом управляемая! Да что там — лишь один у этого пламени есть хозяин.

Тарра, конечно же, рассказал всё, что знал. Как и то, что Нъенна, старший годами и родич Кайе, не смог с ним совладать даже в самом начале ссоры. Кое-кто сгоряча (и не прилюдно, конечно) предложил убить Къятту, единственного, кто может управлять мальчишкой; но его только высмеяли: это не сделает оружие более покорным, наоборот.

...Посланцы явились не из Тейит, а из Уми, где на всякий случай всегда находились доверенные люди Обсидиановой и Хрустальной ветви. У южан такие же вестники жили в Чема — если нужно добраться до другого государства быстро, это удобней, чем ждать пару лун или больше, в зависимости от времени года. Из самих Асталы или Тейит отправлялись, когда дело требовало личного разговора с кем-то, имеющим власть. Так было и около пятнадцати весен назад, когда речь зашла о старинных книгах в обмен на пойму одной из речек, и, хоть не по вине северян, плохо закончилась та миссия — погиб сын Ахатты...

В Дом Звезд нынешних посланцев пустили, конечно, но выслушали их не в центральном зале Совета. И в разговоре участвовали только главы Сильнейших Родов. Виновника пожара туда не вызывали — незачем.

После этого гостей проводили на отдых, а двери свои распахнул зал со звездчатым потолком. Ахатта лично вернулся за внуками. Лицо его потемнело и потяжелело, но он ничего не сказал о том, как прошел разговор.

— Я лучше сам его убью, чем позволю хоть на сто шагов приблизиться к нему северной крысе, — негромко проговорил Къятта. Он был вызван как косвенный, но свидетель; был одет в черно-белое — ни капли красного, так настоял дед. Если хоть что в его облике примут за вызов, ответят ударом.

— Этого не понадобится. Настоящая угроза исходит не от севера.

Мальчишка вовсе не выглядел испуганным. Напротив, горел, словно вынутый из костра уголек, и зло кривились губы. Кайе не собирался прятаться за спины старших, и Ахатта, глядя, как внук застегивает пояс из шкуры пятнистого ихи — свободно, чтобы тот не мешал перекинуться, если что, не сдавливал тело — подумал, а стоит ли вести его в Дом Солнца? Может, лучше посадить под замок?

Но ведь придется привести — обычай требует расспросить обвиняемого.

— Я за ним прослежу, — беззвучно сказал Къятта, обернувшись к деду.

О да, подумал Ахатта. Ты проследишь за ним, пока он будет подле тебя. Но ведь потом ему придется выйти на площадку в центре зала. А там... если он попробует напасть на членов Совета, ему не жить.

А он попытается, если слишком жаркой будет речь обвинителей. Попытается, не дождавшись решения.

Стоя на крыльце, Кайе облизнул губы. Пить хочется... Сорвал мясистый стебель, жадно высосал горьковатый сок — вкуса не разобрал. Сделал было шаг вперед, на дорожку — скоро все соберутся, пора. Солнце уже высоко...

— Погоди, — Къятта взял его за руку. Ощутил, как напряжены мышцы мальчишки.

— Пообещай мне кое-что.

Недоуменно вскинутые глаза — неужто нашел время для нравоучений? Къятта с улыбкой смотрел на него:

— Я хочу, чтобы ты помог мне исполнить мою мечту. Северные крысы должны заткнуть себе рот собственными хвостами. Я хочу сделать Асталу единственной — и сильной. Ты поможешь мне в этом?

— Да, — не задумываясь откликнулся Кайе.

— Помни о моей просьбе. Я не так часто тебя о чем-то прошу.

Притянул младшего к себе, чувствуя, как тот замер, готовый рвануться прочь — не до нежностей. Не отпускал несколько ударов сердца. Потом сам подтолкнул — иди...

Песок зашуршал едва слышно; легки шаги, при всей его Силе...

В Доме звезд, как всегда, стоял полумрак, но лица были видны хорошо. Впрочем, что толку смотреть на лица, если голоса то ленивые, то злые, и воздух дрожит от скрестившихся речей?

Ахатта сидел в каменном кресле, хозяином, не выказывая беспокойства. Только вот камень словно на грудь навалился, и не шевельнуться. Может, оно и к лучшему.

Кто как поведет себя? Заранее не узнать. Сегодня друг, завтра враг... потом и вовсе не пойми кто. Обязательства есть только перед своим Родом... и перед теми, кому ты сам хочешь быть обязан.

Сперва еще раз, кратко уже, расспросили всех очевидцев — вдруг вспомнят что новое, хотя за истекшее время могли или забыть, или придумать. И Нъенну тоже, хотя во время его речи Ахатта лишь морщился. Он честно старался помочь своим, но врать было поздно, а правда только ухудшала дело. Но его слова оказались важней прочих — именно он находился с мальчишкой на переправе, когда тот сорвался. Раненые не в счет, им не до того было, да они и не слышали последних слов.

— Помощничек, — даже родича, напарника Ахатты по Совету проняло, а уж насколько он был лоялен к своим.

Потом любой из членов Совета получил возможность высказаться перед тем, как принимать решение.

Еще бы зашить рот мальчишке, он никогда не скрывал, что пожар — его рук дело. Да еще предложил показать. Раньше он такого не вытворял, но все единодушно сошлись — он растет. А что в семье Ахатты уродилось чудовище, знали давно. В огни тин большинство не поверило вовсе; не додумался Нъенна соврать, что они появились на северном берегу, тогда можно было бы их обвинить в пожаре, а внука лишь в излишнем самомнении. Ложь проверяют, да, но вряд ли кто задал бы вопрос, где именно возникли эти клятые огни! Раз уж он вообще их вспомнил.

А так...

— Ладно бы стоял сезон засухи! — говорила Кети Инау, золотая паучиха, с пальцами, которые даже в спокойном состоянии подрагивали. — Но это был еще сырой лес у реки! Все знают, как далеко ушло пламя — в сушь оно докатилось бы до равнин плоскогорья!

— Ну уж, — пробормотал кто-то, явно впечатленной речью Кети, но не согласный с ней. Ни один не счел мальчишку невиновным.

Пришло время решить, уедут ли отсюда северяне с пустыми руками.

Кауки начали, но не рискнули говорить прямо и невнятно прошелестели о необходимости соблюдать соглашение; будь ситуация иной, сходу бы его нарушили, подумали, наверное, все в Совете. Что ж... кто их за это осудит? Каждый сам выбирает, голос кого ему слушать. Одни звери живут стаями, другие — одиночки. Одни охотятся сами, другие питаются падалью.

Затем встал Ийа — этот вчерашний юнец слова не дал сказать Хатлахене, своему дяде, которому по старшинству полагалось держать речь первым. Все понимают, что нельзя отдавать северянам нашу кровь, много чести, проговорил Ийа, заставив присутствующих остолбенеть от удивления. Но то, что он сделал, что может сделать еще, угрожает всем нам, и жить он не должен. Все давно понимают это, но шепчутся по углам. Сколько еще леса должно сгореть и зданий рухнуть, чтобы до всех дошло — это не человек, а порождение Бездны?

Он хорошо говорил, горячо, хоть стоял неподвижно. Но воздух словно искрил вокруг него, обжигал. И никакой Силы не надо было для этого, достаточно слов.

Сразу все оживились, заговорили, перебивая друг друга, но при этом большинство голосов звучали слаженным хором.

Стервятники, подумал Ахатта. Сразу слетелись... Ийа кинул им кость, и всё. Глядя, как тот спокойно садится на место, Ахатта ощутил что-то вроде уважения. Он по крайней мере сказал это сам, прилюдно, а не продолжил, в самом деле, шептаться по закоулкам.

— Я поддерживаю своего младшего родича, — сказал Хатлахена после небольшой запинки. Видно было, что он собирался говорить первым, а теперь и нечего было.

— Не дождешься! Не справишься! И вы все! — вскинулся Кайе, а Ийа с улыбкой руками развел — об этом и предупреждал.

— Ты все еще можешь поехать на север, эсса будут рады тебе, — сказал он.

— Сам отправляйся к ним! — вспыхнул мальчишка, весь напряженный — вот-вот и станет энихи, хвостом по бокам забьет. Силой, как в левом крыле, ударить не сможет — внутри этого зала крепкие "щиты".

— Успокойся, малыш, — ласково протянул руку Ийа; жест, каким треплют по загривку домашнего зверя. Не касался, — далеко, но явственно так.

Шиталь впервые заметила ужас на лице Къятты. Смуглое лицо почти белым стало. Ийа не закончил говорить — его можно прервать, да, но еще хуже будет, если это сделает брат обвиняемого...