Катализатор

Она не жалеет, она просто не знает, как теперь быть. После того, как Ника осознала свои чувства к Павлову, она время от времени мечтала о том, что Максим ее поцелует. Гнала эти мысли, ругала себя за них, но все равно иногда фантазировала, как это случится. Но никогда ей не удавалось представить, что будет после. Впрочем, фантазии вряд ли помогли бы — мечты не имели ничего общего с реальностью. И теперь нужно снова собирать себя по кусочкам, переставать думать, сравнивать басиста с драммером, старательно выискивая аналогии, испытывать облегчение, находя отличия, ведь так хочется, чтобы все было иначе...

Скрипнула дверь и в комнату прокралась Дина. Ника затаилась — разговаривать с кем-либо сейчас у нее не было ни сил, ни желания, так что она притворилась спящей и довольно долго слушала, как клавишница шебуршит одеждой, устраивается на своей кровати, счастливо вздыхает... Вероятно, где-то в процессе притворства, Ника все же задремала. И ей приснился Прохор.

Ей снилось, что она идет по улице, счастливая и радостная. Июльское солнце плавит асфальт, в кронах деревьев шумит ветер, а в голове складывается очередная музыкальная фраза. И беспокоит только одно — не забыть, успеть записать пока звуки, рожденные в воображении, именно такие: чистые, простые и настоящие, не перегруженные сотней ненужных деталей, убивающих гармонию... Она на ходу достает блокнот и сикось-накось карябает табулатуры, а потом спешит в "Точку", мечтая показать удачный экспромт самому замечательному человеку...

После дневной жары в рок-кафе холодно и сумрачно. Небольшой квадрат сцены отчего-то давит, щетинится углами наполовину сложенных стоек; свернувшимися в кольца змеями громоздятся кабели... И зал почти пуст. Только за столиком в дальнем углу страстно целуется парочка... Миниатюрная рыжая девушка — Маша... И высокий брюнет — человек, которого Ника считала самым замечательным — Прохор...

На негнущихся ногах Ника подходит к столику... Ее замечают далеко не сразу, а заметив, Прохор удивленно и весело спрашивает: "Вероничка? А что ты тут делаешь?". Ника едва выдавливает из себя: "А ты?". В глазах стоит пелена, лица расплываются, но все же можно понять, что Маша смотрит презрительно, а Прохор цинично усмехается: "Да ладно тебе! Ты что, сцену ревности мне устроить решила? Я музыкант, понимаешь?! Мне, чтобы играть, чтобы творчеством заниматься муза нужна! И не одна. Ты вот побыла месяцок музой, теперь Машуня побудет. Да, Марусь?". "Не называй меня так!" — капризно восклицает Маша и дальше они выясняют отношения между собой, игнорируя девушку. "Но я тоже музыкант!" — почти выкрикивает Ника, скорее от отчаяния, а не действительно пытаясь в чем-то убедить. По щекам сбегают первые предательские слезы. "Ты-ы?" — неподдельно изумляется Прохор. — "Да какой из тебя музыкант. Одна палка два струна!..". И они с Машей смеются, громко, издевательски...

Тут-то она и проснулась. Распахнула глаза, судорожно втянула воздух и села в кровати. Сердце бешено билось, руки явственно подрагивали.

Это сон. А то, что было на самом деле, давно прошло, переболело... Да и было все не так. Не совсем так, точнее. Начиная с того, что Прохор тогда целовался совсем не с Машей — странно, откуда она вообще взялась в Никином сне? Да и у Ники не хватило смелости подойти к парочке, "поймать с поличным" так сказать. А вот "ты мне сцену ревности закатываешь" и "я музыкант, мне нужна муза и не одна" — это да, было. И девушка до сих пор помнила тот непередаваемый коктейль из непонимания и обиды, и рвущиеся с языка слова: "я тоже"...

Ника ведь тоже музыкант. Пусть и не творец, а ремесленник, хотя нет — скорее "садовод-любитель", если можно так сказать. Наверное, поэтому ей муза не положена. Не посещает ее муза — есть обычное рабочее состояние и глухой "неписец", когда аккорды не ложатся и струны не звучат. И наличие или отсутствие парня на производительность труда не влияет...

Все же хорошо, что тогда девушка онемела от несправедливости и негодования и не задала этот вопрос, а то с Прохора бы сталось в реальности, а не во сне подтвердить, что она дилетант, причем сделать это язвительно, и что тогда? Отвернуло бы от музыки совсем, наверное. Вон, после нелицеприятной фразы заучихи до сих пор петь на людях не может, считает себя безголосой неумехой, а Максим говорил, что это не так... Максим...

Что сказал и сделал бы Максим, застань их Маша на террасе? Думать об этом не было сил. Тяжелые душные плети сна не отпускали. Закрывать глаза было страшно. Издевательски смеющийся Прохор был где-то близко — выйдет из мрака, стоит только смежить веки, и Ника вспомнила старый, немного наивный и детский способ — чтобы кошмар отступил, надо рассказать его вслух, глядя в окно.

Очень осторожно, чтобы не разбудить Дину истошным скрипом старой кровати, девушка встала и подошла к окну.

— Мне приснилось... — почти беззвучным шепотом начала она рассказывать о своих страхах. То, что раньше занимало в голове очень много места, выраженное в словах превратилось всего в пару-тройку предложений, ну а уж с таким-то объемом можно и справиться. Надо лишь немного постоять вот так и окончательно выветрить всякую пакость из мыслей.

Ника прижалась лбом к стеклу и вдруг увидела знакомую фигуру — на террасе, облокотившись на перила, стоял Павлов. Не спится ему? Одолевают мысли и сомнения? Те же, что и у Ники, пусть бы и частично, или что-то иное?

Как бы то ни было, но то, что Максим не отправился спать со спокойной душой, а о чем-то размышляет в предутренний час, неожиданно согрело. Дало надежду, что, может быть, все наладится, пусть и не сразу. Это, и еще его улыбка там, на террасе — грустная, отстраненная, но такая... родная? Поколебавшая все наскоро построенные умозаключения, грубо описываемые как "все парни-музыканты — бабники, поэтому встречаться с ними нельзя". Вот только этого не достаточно, чтобы басиста оправдать, обелить в Никиных глазах... Но и слишком много, чтобы записать его в первостатейные сволочи...

А может плюнуть и пустить все на самотек? Сделать так, как обычно поступает Славка. Перестать заниматься анализом и самоедством из-за того, что баланс не сходится? Ничего не предпринимать, выкинуть из головы сегодняшний вечер и вести себя так, как будто ничего и не было. Забыть про поцелуй, все равно пары из нее с Максимом не получится — она же не встречается с музыкантами, и с преподавателями не встречается тоже. А вот сыграть дуэтом еще раз хотелось бы, хоть и слабо представляется, что это теперь возможно. Значит надо сделать над собой усилие и отпустить ситуацию. Продержаться всего-то завтрашний день, ну и еще недельку максимум. А потом он уедет в родной город, и у Ники будет чуть больше месяца, чтобы привести мысли и чувства в порядок, перебороть влюбленность и, наконец, составить однозначное мнение о Павлове. Уж до конца-то августа она должна это успеть. Пожалуй, именно так она и поступит.

Решение было принято, и Ника вернулась в постель, надеясь уснуть быстро и без сновидений. Начинало светать...

Утром оказалось, что данные ночью обещания трудновыполнимы в текущих реалиях. Сложно излучать позитив, когда проспала каких-то жалких три часа. Впрочем, в этом Ника оказалась не одинока. Сашка ходил как медведь-шатун, отчаянно тупил, норовил закопаться носом в Динкины волосы и придремать с ней в обнимку. Дину же терзали противоречия — то ли забиться с Сашкой в угол беседки и уютно устроиться в его объятьях, то ли помочь Нике готовить завтрак на всю ораву. Совесть заставляла делать второе, хотя по лицу видно было, что хотелось первого. Нещадно искусанный комарами Артем сердился на весь белый свет, так что его обходили стороной, чтобы не нарваться на грубость — "плавали, знаем" — и ждали, пока он чуть-чуть отойдет и будет в состоянии общаться. Павлов выглядел обманчиво спокойным и отстраненным, знай Ника его чуть меньше, решила бы, что ему нипочем и бессонная ночь, и ранняя побудка, и... Кажется, про вот это "и..." она запрещала себе думать. Даже Фокс как-то вяло продекламировал, что "бодры надо говорить бодрее, а веселы — веселее", и обосновался за столом, выковыривая из булки изюм. Ника, думающая о том, как бы не думать о вчерашнем, заметила Славкины манипуляции когда пресекать это безобразие было уже поздно. Получивший полотенцем по загривку Фокс, начал было изображать несправедливо обиженного, но огреб еще и от Чернова, который, в общем-то, изюм не любил, но и расковырянное есть отказывался. В другой день Ника наверняка предложила бы ему какую-нибудь альтернативу, но сейчас потакать капризам великовозрастного дитяти не было ни сил, ни желания. Хорошего настроения это Тёме не добавило, и он, исчерпав эпитеты в адрес Фокса, принялся бухтеть в пространство о том, что утренняя рыбалка сорвалась. Не понятно, кого он в этом счел виноватым, ведь принимая во внимание то, во сколько вчера народ разбрелся по комнатам, на ранний подъем в принципе рассчитывать было глупо. Ника этому в тихую радовалась, потому что сомнительная честь чистить и потрошить улов выпадала девчонкам, точнее именно ей, и вчерашней рыбки девушке хватило за глаза. Нет, рыбу Ника любила, но предпочитала обнаруживать ее в холодильнике в виде стейков и филе, ну или, на худой конец, почищенную и выпотрошенную кем-то другим. А процедура выпускания кишок провоцировала дурноту и потерю аппетита, но жаловаться на это и пытаться перепоручить сии неприятные обязанности кому-то еще девушка не стала. Просто сочувствие у ее ненаглядных мальчишек иногда приобретало странные формы. В частности, ей до сих пор припоминали, как она едва не грохнулась в обморок, когда позапрошлым летом Артём от души ткнул себе в ладонь кухонным ножом, пытаясь наколоть лед. Ника тогда в шоке наблюдала, как витиевато ругается Артем, а между его пальцами стекает кровь и часто-часто капает на пол. Потом поле зрение как-то сузилось, потемнело, и, спустя пару секунд, девушка обнаружила себя на стуле в окружении встревоженных мальчишек. Артема с производственной травмой в том числе, от чего ей стало дурно вторично. С тех пор Нику периодически почитали за нежный цветочек, не переносящий вида крови, и достали этим до самых печенок. И, возвращаясь к рыбе, вчерашнюю-то они сварили, а вот сегодняшнюю уже не успели бы...

Каждую забредшую в голову мысль вроде тех про рыбу, Артема или вредных мальчишек, Ника старательно развивала, додумывала, вызывая образы и воспоминания. Пусть не все они были приятными, но иначе никак не получалось не думать о вчерашнем. И даже эти попытки занять голову чем-то другим не слишком удавались — пустые, малосодержательные мысли не избавляли от неконтролируемого ощущения дискомфорта и неловкости. Пусть причину девушка задвинула на задворки сознания, искусственный вакуум не спасал. В мыслях она то и дело возвращалась к событиям ночи, обрывала себя бесконечными "нет" и "не думай об этом", а эмоции никуда не девались. Попытки вести себя как обычно с позором проваливались, и это притом, что Ника никогда не отличалась проявлением инициативы в общении с Павловым, а он сегодня вел себя по отношению к ней как-то настороженно, не отсвечивая лишний раз, явно заметив, что девушка его избегает. Так уже было когда-то, и, надо признать, в то время такая тактика сработала. Знать бы еще, что у него на уме, но об этом не возможно догадаться. Ника представила себе, что задает сей волнующий вопрос в лоб, и истерически хихикнула. Артем посмотрел на нее подозрительно, явно принимая смешки на свой счет. Ника старательно изобразила невозмутимый вид, и прислушалась к общей беседе.

Мальчишки вяло спорили о том, чем заняться в оставшееся до отъезда время. В конце концов, большинством голосов решили не разоряться на плавсредства, а просто пойти на пляж, искупаться и позагорать. Девушке, если честно, не хотелось ни того, ни другого, но возражать она не стала — так больше места для маневра, можно найти какой-нибудь тихий уголок и посидеть в гордом одиночестве, не привлекая к себе нездоровое внимание общественности.

Народ потихоньку оживал, Сашка, наконец, начал отражать действительность и о чем-то мило болтал с Динкой, Артем восстановил душевное равновесие и не издавал предупреждающий рык на каждый чих. Славка раздухарился и всю дорогу на пляж донимал Нику идеями времяпрепровождения: поискать грибов, ягод, надрать кувшинок... Ника занудствовала, обламывая его душевные порывы на корню и старательно не смотрела на Павлова, который, единственный из всех, вел себя так же как и на завтраке — умеренно-доброжелательно и отстраненно.

Уже на пляже Лисицын, разочарованной Никиной непрошибаемостью в части отказа от участия во всякого рода авантюрах, первым с воплем ломанулся купаться. За ним потянулись остальные. Вода еще была прохладной, но Ника и не собиралась плавать. Она долго бродила по берегу, и, наконец, устроилась на мелководье. Оттуда можно было наблюдать, как мальчишки прыгают в воду с обрыва на противоположном берегу. У Артема получалось красиво — по идеальной дуге вниз головой, брызг мало... У Павлова тоже здорово выходило. Сашка один раз приложился об воду почти плашмя и теперь прыгал солдатиком, Фокс, естественно, изгалялся как мог... Дина в отдалении дрейфовала на надувном матрасе. И хорошо, клавишница в последнее время могла говорить только о Сашке. Ника не завидовала, но на контрасте с сумбуром собственных чувств, слушать ее было тяжеловато. Вообще после завтрака на девушку то и дело накатывала странная апатия, и сейчас был как раз такой момент, когда не хотелось не только с кем-то говорить, но и вообще о чем-либо думать. У ног уже крутилась рыбная мелочь, похоже, воспринимающая девушку как экзотическую корягу. Мальки отлично просматривались, и Ника какое-то время наблюдала, как они шевелят плавниками — четыре у левой ноги и шесть у правой. Чуть в стороне и сзади послышался легкий плеск, по воде побежала рябь. Еще несколько секунд мальки оставались на месте, потом порскнули в разные стороны и скрылись в глубине. На девушку упала тень от подошедшего человека, но ей не хотелось оборачиваться. Она и так знала, что это Павлов. Хотелось бы ошибиться, но в этот раз было не суждено, поэтому пришлось срочно вспоминать все выводы и умозаключения, чтобы не сделать и не сказать какую-нибудь глупость.

— Можно? — спросил Максим за спиной.

Девушка, не оборачиваясь, пожала плечами. В конце концов, поговорить и прояснить ситуацию не помешает. Ника думала об этом, только ни за что не решилась бы подойти к басисту первой и сказать что-нибудь в духе, "давайте просто забудем о том, что произошло на террасе".

Павлов сел рядом.

— Ник, помнишь, когда я только пришел в группу, мы с тобой разговаривали на лестнице во Дворце Пионеров? — сказал он, немного помолчав.

— Про комфорт в коллективе?.. — уточнила Ника, поворачивая к нему лицо. Это далось не просто, но голос не подвел, к тому же она не ожидала, что Максим так начнет разговор.

— Да, про комфорт... — кивнул Павлов, глядя куда-то поверх ее головы. — Я тогда сказал, что если ты не сможешь со мной играть, я уйду... Сейчас мне бы очень не хотелось уходить, поэтому, если что-то не так, ты говори — мы попробуем что-нибудь придумать... — и посмотрел ей в глаза. Очень внимательно.