Книга 2_Синдром Колдуньи

— В холодильнике должна быть водка, принеси... пожалуйста.

После четвертой рюмки ее пальцы перестали дрожать. Женщина криво усмехнулась, комкая конфетную бумажку. В глаза бросился гладкий ободок кольца на безымянном пальце.

— Это ведь ты меня остановила, — полувопросительно сказала Маргарита.

Кивнула, убирая со столика водку. Значит, о магии ей известно. Уже легче.

— Вы всегда ездите без глушителя?

— Только ради прикола. Едешь, а от тебя все шарахаются. Повышает самооценку... Да шучу я, шучу, — видимо, мое лицо вытянулось само собой. — Считай это неудавшимся экспериментом.

— Удавшимся, — буркнула я, — если б не он, вы бы до сих пор носились по поселку.

— Спасибо за то, что спасла мою шею. И прости за грубость: ум за разум заходит от этой скачки, — мадам Григориадис протянула влажную ладонь со следом байкерской перчатки. — Мое имя ты наверняка знаешь, можно просто Марго. И на "ты", не такая уж я и старая.

— Вера.

Пожатие изящной тонкокостной руки вышло неожиданно крепким.

— Слушай, неловко просить, но не могла бы ты набрать ванну? Воняю, как стадо слонов, — смущенно сказала она пару минут спустя.

— Есть такое. Наберу. Тебе с пеной?

— Всё равно, лишь бы горячая.

Марго повернулась набок и закрыла глаза, а я отправилась выполнять просьбу и заодно искать щенка. Арчи нашелся на втором этаже: забился под ванну, сидел там тише мыши. Прижав к себе дрожащий комочек, открыла кран и щедро плеснула пены. Запахло миндалем, ванилью и дорогим парфюмом. Я удосужилась взглянуть на этикетку: ни одного знакомого слова, всё по-французски. Позолота с крышечки почему-то не счищается. "Пилите, Шура, она золотая..." Ну и ну!

Пока набирается ванна, можно зайти в спальню и привести себя в человеческий вид. Не ждали мы сегодня гостей, верно, Арчи? Артемий наверняка не в курсе, иначе предупредил бы. Зачем она здесь? Решила нанести визит экспромтом? Или провести разведку боем? Без охраны, на неисправном мотоцикле... Образы холеной леди и отчаянной байкерши не состыковывались, как ни крути. Отмокнет — спрошу.

— Марго, ванна готова. Тебе помочь?

Она помотала головой и стала медленно подниматься по лестнице, держась за перилла. Не любит выглядеть слабой? Семейная черта. На всякий случай осталась в спальне. Вдруг ей станет плохо? Арчибальд придирчиво обнюхал мои руки и чихнул. Чужой запах ему не понравился.

* * *

— Хорош-шо! — простонала Маргарита, шумно отхлебывая из чашки.

В пушистом махровом халате и тюрбане из полотенца она имела вид уютный и домашний. Грязная одежда тем временем прокручивалась в стиралке, а тяжелые ботинки убрали от греха подальше: щенок обнюхивал их ну очень недвусмысленно.

— Чем это так вкусно пахнет?

— На плите — суп, в духовке — мясо. Не знаю, что именно ты учуяла. Скоро будем обедать.

— Это правильно. Я готова слопать мамонта! — рассмеялась Марго. — Или двух.

— Немудрено. После такого кросса... Как насчет саблезубого тигра в качестве закуски? — в холодильнике осталось еще немного нарезки и красной рыбы.

Она не отказалась.

— Знаешь, а ты мне нравишься, — заявила женщина, уплетая рыбу и запивая ее английским чаем. — Я представляла себе нечто розовое, в оборочках, с кудряшками. Глазки долу, через каждое пятое слово вставляет "премного благодарна". Цитирует классику, хихикает невпопад. Лезет целоваться и повторяет, как она рада познакомиться. В рот заглядывает и в ж... эээ... одно место дует.

— С чего бы это? — я сделала вид, что обиделась. На самом деле было смешно.

— Ну, как? Исходя из логических умозаключений. Твоей фотки мне никто не показал, словесного описания не дали. Много ли выудишь из "Она прекрасная, добрая девушка"? И про сообразительность что-то. Птица Говорун, ни больше, ни меньше. Мой братец не слишком-то распространялся, пришлось додумывать самой. Что, не попала?

Смеялась она очень заразительно, командирских замашек не проявляла. Ела руками, заливисто хохотала, не заботясь о том, как выглядит со стороны. Постепенно я перестала следить за прямотой собственной спины и расслабилась.

— Вер, я должна кое в чем сознаться, — серьезно, даже слишком серьезно начала Марго. — Дело в том, что я явилась по твою душу.

Сама того не желая, поежилась. Жизнь доказала, что воспринимать этот фразеологизм порой следует буквально.

— Смотрины устраивать?

— Вроде того. Как понимаешь, брат у меня один, и отдавать его первой попавшейся... Ничего личного, — серо-зеленые глаза знакомого разреза ехидно блеснули. — Однажды уже проморгала. Терпеть ее не могу! Кстати, мама тоже была против, но разве нас убедишь? Мы гордые, поступаем по-своему. Назло народу городим мы огороды.

И вовсе не назло... С чего она так решила?

— Назло, назло, — усиленно закивала Маргарита, — и прежде всего себе, потому что мы сначала делаем, а потом думаем. То, что ты вывалился из окна и чудом не разбился, вовсе не значит, что требуется повторять подвиг. Лучше предотвратить попытку, тебе не кажется? Или хотя бы снабдить героя парашютом.

— Возможно, это не мое дело, но разве твой единственный брат не взрослый самостоятельный человек? — и если этот человек узнает о "благих намерениях", благодетельнице мало не покажется.

— А взрослым падать мягче? Или, может быть, у них кости крепче? — хладнокровно уточнила она. — Не пойми меня неправильно, о'кей? Никто тебя не гонит, не пробивает по базам данных и уж тем более не собирается следить за каждым шагом. Я должна была убедиться, что ты нормальная, не обессудь. В противном случае, служба зачистки бдит без выходных.

Милый добрый юмор. Я понимала ее и одновременно не понимала. Можно подумать, не одобри Марго мою кандидатуру, реки повернулись бы вспять!

— В любой шутке есть доля правды, сестренка. Внешность обманчива, и перчику в тебе с лихвой. Разобьешь сердце моему брату — вытяну спинной мозг через глотку, а кишки намотаю на люстру и подарю Котику. Я всё сказала.

Маргарита невозмутимо допила чай, кинула в рот последний кусочек колбаски, покачала загорелой ногой. Отскоблила со стола невидимое пятнышко, подняла на меня глаза и расхохоталась.

— Да расслабься ты, я пошутила! — покатилась со смеху она, едва не облившись остатками заварки.

— Очень смешно! Хотелось бы взглянуть, как ты попробуешь, — я смеялась вместе с ней, несмотря на угрозу убийства с особой жестокостью. В любой шутке есть доля правды, не могу не согласиться с тобой, Марго.

— А ты не сомневайся. Сейчас вернусь.

Покачивая бедрами, мадам удалилась наверх. Что она там забыла — покрытая мраком тайна. Я слышала хлопанье дверей, странное клацанье, скрип и щелчки. Трудно быть ведьмой, но интересно.

Рита вернулась минут через десять, накручивая сползший "тюрбан" и поминая писца. Поравнявшись со мной, особо не церемонясь, потыкала пальцем в левую щеку, похлопала по плечу. Обнюхала со всех сторон.

— Странно, на привидение ты не похожа...

— ?!

— ...и до гостя с Марса определенно не дотягиваешь. Тогда вариантов два: ты либо блаженная, либо патологически, просто до неприличия честная. Писец!

Она плюхнулась обратно на стул.

— Марго, не хочу показаться дурой, но...

— В моем шкафу, — простонала та, обхватив голову руками, — куча дизайнерских шмоток, половина — с этикетками, не надевались мною ни разу. Ты ни одну не примерила! Косметику не трогала, духи даже не нюхала. Признавайся, ты вообще женщина?!

Если скажу, что чужое брать нехорошо, независимо от пола и стоимости чужого, за блаженную не сойду?

— Всё, перегруз! — она подняла ладони. — Заверни мои слова в пакетик, беру их назад. Не знаю, откуда ты такая взялась, но, похоже, в этот раз Тёмке повезло. Проси чего хочешь, сестренка, заслужила. Даю слово, что исполню мечту в пределах разумного.

— Ты серьезно?

— А то! Во-первых, имеешь на это, а отныне и мою вечную дружбу, полное право. Во-вторых, мне интересно, что ты потребуешь. Третью причину не назову, но будь уверена, что она есть.

Хочу поработать Золотой рыбкой. Загадывай!

Думала я недолго.

— Расскажи мне о своем брате. Всё, что знаешь.

Пришел черед Маргариты округлять глаза и недоверчиво вскидывать бровь. Не знаю, чего ожидала Золотая рыбка, но явно не этого. Впрочем, удивление прошло быстро.

"Еще монетка в ее копилочку. Если нетронутую одежду можно было списать на короткую извилину, то здесь против фактов не попрешь. Что она хочет знать? И как много знает?"

— Странная просьба. Вы ведь давно знакомы, — Рита облизнула нижнюю губу.

— Давно — понятие растяжимое. Есть вещи, о которых он мне никогда не скажет.

— Если не говорит, то зачем пытать? Захотел бы поделиться — сказал бы.

"Ясен пень, какие это вещи, точно не любимый цвет, размер ноги и заветное желание. К чему ей? Меньше знаешь — крепче спишь. И кто тебя за язык тянул, Лавицкая? Понадеялась на ожерелье с бриллиантами и квартиру в Питере. Или лимон зелеными, тоже вариант"

— Ладно, спрашивай, — сдалась Марго, — раз я слово дала. Хотя примерно догадываюсь, что тебя интересует. И, да, в комплекте с этой просьбой идет встречная: обещай мне конфиденциальность. Узнает — кишки на люстре покажутся нам обеим детской выходкой.

— Обещаю. Скажи...

— Притормози, подруга. Такие разговоры на сухую не разговаривают. Возьми в холодильнике то, что на тебя смотрит. Бокалы в третьем шкафчике слева.

В импровизации я не сильна, поэтому вытащила знакомое белое вино. Мадам цокнула языком.

— Не пойдет. Мне красное достань... пожалуйста.

Помни, Соболева: пить, но не напиваться. В противном случае, объектом расспросов станешь ты сама, а лишняя утечка информации сыграет против тебя.

В качестве закуски предложила белый шоколад, конфеты и фрукты.

— Зелень, кто ж такое вино этим закусывает? — хмыкнула собеседница. — Ну, пожуем — увидим.

Я вся внимание.

— Почему он не рассказывает о своем детстве? — выпалила я.

— Что и требовалось доказать, — она едва слышно вздохнула. — Мне капут. Как там в мультике? Низзя обещать брату, что будешь врать родителям. Интересно, можно ли рассказать пассии брата то, что обещала тому самому брату не говорить ни при каких условиях? Учитывая, что предварительно наобещала пассии брата рассказать всё... Логический тупик! И как мне выкручиваться?

Лично мне интересно другое: склонность к витиеватым запутанным фразам — это у них семейное?

— Эх, прощайте, кишки! Начну с того, что говорить о себе Воропаев в принципе не любит, только если припекло, а детство... Дай угадаю: рассказывать-то он рассказывал, но коротко, обрывочно так, особо не поймешь? Вроде бы ничего не узнала, но пойди докажи, что разговора не было. Я права? Вижу, что права. Но, знаешь, в этом плане я не могу его осуждать. Суть не в песок, а в одном пафосном предложении: у меня детство было, у Тёмки — нет.

Маргарита водила пальцем по кромке бокала, издававшего слабый звон. Ее настроение менялось, как ртуть в термометре гриппозника.

— Давай так: что тебе известно?

— Отец погиб в Афганистане, мать вышла замуж за твоего отца, Георгия Лавицкого. У вас с Тёмой шесть лет разницы, — на этом мои куцые знания обрывались, не считая четырех мужей Марго. — Учился в школе, брал уроки у Елены Петровой, подрабатывал. С Печориным дружил. Поступил в институт, закончил, начал работать, познакомился с Галиной, женился...

— Стоп-стоп-стоп. Всё с тобой ясно. Наводящий вопрос о Петровой: как думаешь, почему она увидела в моем братце талант? Не сидела же Еля и не сканировала каждого оболтуса. Повезет, не повезет? Есть дар, нету дара? Или, может быть, устраивала задушевные беседы после уроков? — женщина сделала большой глоток, глубоко вдохнула, как перед прыжком с вышки. — Да ничего подобного! Застукала его, когда Воропаев на пару с Яшкой Холмским Ленкину зарплату пер. Яшка на шухере, брат ковыряется в столе. Неслабо?

Ох... Я чувствовала, как холодеет затылок. Растерянность. Какое-то детское изумление. Недоверие. Этого не может быть, слышите?! Он никогда...

— Не смотри ты так на меня! — взвилась Рита, внезапно побелев. Пальцы стискивали бокал, лицо напряженное, между бровей появилась складочка. — Денег не было. Совсем. Найн! Ноу! Хочешь жить — умей вертеться, а мы хотели!

Она налила себе вина, залпом осушила бокал, снова налила и снова выпила.

— Курить можно?

— Конечно...

Пока Рита закуривала, я выключила подоспевший суп, проверила мясо. Аппетитный запах вдруг перестал привлекать, мышцы скрутило спазмом.

— В том, что ты знаешь, нет ни слова неправды, — сказала Марго, нарушая затянувшееся молчание. — Мать родила Тёмку в семнадцать лет, его отец к тому времени заканчивал институт, что-то по части инженерии, я не вникала. Они с мамой любили друг друга, крепко любили. Поженились, мыкались по коммуналкам. Ромео и Джульетта: у нее-то куча всякой видной родни, а он детдомовский. Несложно догадаться, что многочисленная родня была не в восторге. Его на зону хотели упечь за растление малолетних, ее — из Москвы куда подальше, к троюродной тетке, хех. Мама не далась, сбежала с мужем в Рязань.

Потом был Афган. Спустя месяц пришла бумажка: так, мол, и так, погиб смертью храбрых, сочувствуем и соболезнуем. Маме только-только двадцать исполнилось, денег нет, работы нет, зато ребенок на руках и восемь классов за плечами. Родня, считай, испарилась. Так и жила она два года, где и на что — не говорила. Ну а потом подвернулся мой папаша...

Скурив сигарету до фильтра, Марго бросила остаток в пепельницу и взяла следующую.

— Жорику тогда перевалило за тридцатник. Молодой, холостой, по тем меркам обеспеченный. Не спрашивай, как, но мама за него вышла. Ей было всё равно, лишь бы не помереть с голодухи, а он казался идеальным вариантом. Страшный, как смертный грех, но с квартирой и возможностью кормить семью.

Через год родилась я... и понеслось по накатанной, — она вздохнула. — То, что Жорик бил маму еще до моего рождения, узнала не так давно. Ограничивался пощечинами, вместо "здрасьте", "до свидания" и "спасибо". Мог головой об стенку приложить, если в дверях замешкалась или борщ перегрела. Тёмку не трогал: тот старался ему на глаза не попадаться, да и Жорик торчал на своем заводе с утра до ночи.

После моего рождения маму избивали уже регулярно. Роды прошли неудачно, она больше не могла иметь детей, и у Жорика были развязаны руки. Я знаю, — Рита взглянула мне в глаза, — что должна быть, по крайней мере, благодарна ему за то, что существую, но назвать этого гада отцом не смогу никогда. Потому что ненавижу. Доктор Славина, мой психиатр, советовала сбросить камень с души и простить его. Не прощу.

Она вдруг с отвращением уставилась на бутылку и одним резким движением толкнула вино со стола. Звякнуло стекло, по светлой плитке растеклась бордовая клякса. Капли вина оросили мебель, мой халат, длинные ноги Маргариты. На миг мне показалось, что женщина пьяна, но зеленоватые глаза глядели абсолютно трезво.

— В один прекрасный день, — быстро заговорила она, — Жорика поперли с завода. Никто не знает, почему, даже мама, а я знаю, — хриплый смешок, — он случайно проболтался. Любил сыграть по-крупному... и доигрался. Влез в долги, отдавать нечем, вот и наложил лапу на государственное бабло. Ментов звать не стали, решили всё на месте, но приличная должность отныне и во веки веков помахала п-папаше ручкой. Из огня да в полымя: денег снова нет, а в нагрузку — куча долгов, которые надо выплачивать. Жорик запил... Причем, не просто выпивал — он бухал, бухал по-черному. С благородного коньяка перешел на паленую водку. Тут уж досталось всем: и маме, и брату, и мне. Стоило Жорику выпить, как он слетал с катушек. Мое первое яркое воспоминание: мне три года, Тёмке восемь. Зима. Вечер. Темно и очень холодно. Мы сидим на балконе, в самом дальнем углу. Хлопает форточка, жутко дует. Воропаев обнимает меня, потом снимает кофту и укутывает ею поверх пижамы. Его колотит. Он в одних штанах, но продолжает меня греть. А в квартире Жорик избивает маму. Мама кричит и просит его остановиться. Жорик пьяно ржет. Потом крики замолкают, резко так, словно выключили звук. Он пытается открыть балконную дверь, выбивает ее. Входит на балкон... — Марго втянула воздух и тоненько всхлипнула, — хочет оторвать нас друг от друга, ругается. Его бьет током. Жорик визжит, как хряк недорезанный, и начинает бить брата ногами, сам при этом орет и дергается. Тёма не двигается. Папаша хватает меня за шкирку, баюкает; от него несет перегаром и потом. Я кричу, получаю затрещину. Закрыв за собой дверь, он тащит меня в квартиру. Последнее, что помню: мама на полу в луже крови. И темнота...